Я ждал тебя двенадцать лет.

У Казуторы было двенадцать лет, тянущихся словно тетива для лука. С каждым годом напряжение росло все больше и больше, будто бы на тетиву наконец натянули стрелу, ещё сильнее оттягивая её. Двенадцать лет на терзающие раздумья, прорабатывания своей вины, что словно звоном церковных колоколов раздавалась в голове прямо в небольшой, одиночной камере. Но с того дня он помнил только нож, который крепко сжимали слегка пошарпанные юношеские ладони. Как рукоять ножа впивалась в нежную кожу, словно само лезвие. Помнил крепкую спину некогда лучшего друга, скрывающуюся за светлой тканью вражеской группировки. Помнил, как вонзал нож прямиком ему в спину. Раньше казалось, что нож в спину, о котором так часто говорил Баджи, имея в виду явно не физическое трактование данной фразы, самое страшное, что может совершить друг. Но каково было удивление юноши, когда он собственноручно воткнет «нож в спину» во всех смыслах этой фразы. Дальше – будто белая перина застелила его глаза. Будто на него, как на полосатого попугайчика, которого он кое-как выпросил у строгих родителей в детстве, положили белую простынь, призывая ко сну. Единственное, что он помнит это зеленые глаза, точно, как гуща зеленой листвы, укрывающей лес, что с каждой секундой темнели, будто лес покрывался темной простыней ночи.  Он читал в них ту самую ненависть, которую видел в глазах Майки после того, как из-за несчастного случая и детской наивности убил его любимого старшего брата. В некогда нежном взгляде читалась настоящая ненависть. Хоть Чифую даже ни разу не глянул на него. Некогда нежные пальцы прикасались совсем не к его предплечью – теперь, к предплечью леденеющего и бледнеющего на глазах Кейске. Когда прозрачные, точно крокодильи слезы хлынули с потускневшей зелени глаз – Казутора вновь отключился. В ушах появился белый шум, будто его огрели огромной битой прямо по голове. Точно – Манджиро. Он не щадил ударами, бил от души, превращая лицо Ханемии в куски висящего мяса. Но Казуторе к тому времени было плевать. Грудь, сердце покрылось темной гущей, тьмой, которая обволакивала все внутренности с каждой секундой сильнее. А дальше – двенадцать лет в заточении четырех стен, что покрывались сыростью. Он бы хотел поговорить с кем-то. Извиниться, раскаяться в слезах прямо, как перед самим Господом Богом, чтоб ему подарили милость. Жаль, что в Бога он не верит с самих лет десяти, когда отец начал ежедневно покрывать его тело ноющими ссадинами. Лежа на твердой, полосатой постели, что пропиталась жутким запахом сырости, который вбирали в себя и волосы, и тело, от чего становилось противно смотреть на себя в треснувшее местами зеркало, Казутора думал о том, как ненавидит Кисаки, натолкнувшего его на эту отвратную мысль об убийстве собственного лучшего друга. Он винил только его. Его! И чуточку себя.. От этого мерзопакостного, октябрьского дня, который сулил долгую и холодную зиму за собой, остался только взгляд глубоких, зеленых глаз, которые для Казуторы горели ненавистью. Через месяц он вновь увидел ее – эту зелень, которая горела только сочувствием и жалостью. Теперь они казались еще более зелеными, на фоне красного белка и появившихся капилляров, точно напоминающих ядовитых, тонких змей. «Да не нужна мне твоя жалость!» — думалось Казуторе, пока он вглядывался в светлые, крашенные волосы. — Не вздумай наложить на себя руки, — Слышался ворчливый, строгий, но такой же заботливый, будто по-отцовски, голос Дракена. Он говорил это не впервые. И не впервые у Казуторы стыдливо льются из глаз слезы, которые он тщетно пытается вытереть, чтоб не опозориться перед парнем, из-за присутствия которого и так стыдно. Стыдно до жути, до появления неглубокой ложбинки меж сведенными бровями, до сжатия кулаков, от чего ногти впивались в кожу, оставляя после себя неприятные изогнутые по форме ногтя отметины.

***

Казутора не думал, что его будет кто-то ждать. На весеннем завывающем ветру качнулась серьга, которая ежедневно напоминала о том, что он сделал собственноручно, о том, что кровь теперь не отмыть от рук. Ввысь поднимались здания, когда Казутора плотно сжимая пакет с личными вещами поднял голову вверх. Токио изменилось. Оно совсем не такое, каким виделось с небольшого участка, огражденного плотной сеткой, из-под которой нереально сбежать из-за проведенного по ним тока. Улыбка почему-то не сияла на его лице. Лишь горечь и разочарование в самом себе. Будто его не должны были выпустить на волю за то, что он сделал. Он должен был вечно вариться в дьявольском котле печали и самокопания. Он должен был сгнить в собственных мыслях, что ни на минуту не покидали его голову. Темные волосы двинулись под напором ветра, а Казутора прижмурился из-за солнца, что напористо пускало свои лучики ему в лицо.   Звук мотора, сигнал автомобиля заставил выветрить все мысли из головы, будто веником, сгребающим всю пыль с шероховатых досок. Казутора поднимает взгляд, который тут же падает на глаза. Говорилось где-то в книге, которую он в очередной раз читал на досуге: «Как бы с возрастом не менялся человек, всегда оставалось одно, по чему его можно было узнать – глаза». Эта фраза въелась в его разум ржавыми нитями, прорезающими кожу. И кто же знал, что она пригодиться в его жизни. — Чифую.. — Сорвалось с пересохших губ тихо, словно он боялся спугнуть зайца, пока сам находился в волчьей шкуре. — Давно не виделись, Казутора. Свое же имя звучало на чужих устах так сладко, будто мед разливался по ушам. Будто Казутора смаковал всеми рецепторами сладчайшую нугу, а она таяла на его языке. Он дернулся, останавливаясь у арочного выхода за территорию узилища. Чифую выглядел не так, как раньше. Вырос, поменялся, но Ханемия все еще преобладал в росте. От этого на глазах выступили смешинки, которые он быстро зачерпнул длинными ресницами, смаргивая с глаз. Чифую тогда любезно принял его, помог освоиться в новом, неизвестном ему Токио, что некогда был родным. Рассказал о том, что произошло с Тосвой, рассказал о каждом, кто имел значение для Казуторы. Помог ему с работой, помог с вещами на первое время, выделил собственное место на его большой кровати, половина которой пустовала двенадцать лет. Все, будто бы он его ждал. Зеленые глаза не царили ненавистью, как придумал себе Казутора. Язык не поворачивался спросить о том, что же он чувствует к нему, после той ситуации. Чифую вел себя сдержано, словно опасался чего-то. Или кого-то. Казутору не покидали мысли о том, что это он. Он сам пугает его своим присутствием, будто Чифую видит блеклые пятна крови на его руках, вплоть до локтей. Все изменилось, когда Чифую сам заговорил об этом. Тогда волосы Казуторы порядком отрасли, доставали уже почти до лопаток, а передние пряди волос были грубо осветлены в домашних условиях, напрочь наплевав на их состояние. Оно и не дурно – живем один раз, как говориться во всех новомодных фильмах о подростках. Банки пива разлеглись по полу, словно фантики от конфет в детстве. Рядом, на кофейном столике в гостиной, лежала наполовину опустевшая пачка чипсов. Ноги Казуторы были укутаны в тигровый плед, которым Чифую неоднократно хвастался, будто бережет его, как хрусталь в стареньком серванте. Чифую почти захлебывался слезами, просил у Казуторы прощения сам не зная за что. Тыкался влажным от слез лицом в его ноги, почти до треска ткани сжимая этот самый плед. Казутора не знал, как реагировать. Сердце постепенно таяло, пока он находился рядом с ним. С ним, с детским объектом обожания, в чьих глазах он не чаял души. Но сейчас рот будто закрыли кляпом, а тело зажали в жестких, металлических тисках. Он еле как поднял руку, чтоб коснуться темных, как смоль волос, зарыться в них, погладив кожу головы успокаивающими движениями. «Извиняться должен я!» — кричал голос разума, а в горле стоял огромный ком, не дающий вымолвить ни слова.  «Я, не ты, Чифую!» — крутилось в голове вновь и вновь, отбиваясь в черепной коробке с таким гулом, что Казуторе вот-вот станет до тошноты плохо. Желудок будто выворачивало наизнанку из-за стресса. Тело покрывалось испариной, а рука дрожала так, будто бы ее трясли где-то у предплечья. — Чифую, прошу, — Казутора жалобно сводит брови, поджимает нижнюю губу, подпирая ею верхнюю, от чего на подбородке образуются характерные морщинки. — Это я должен просить прощения, — Тихо, словно сорвал голос, произносит Ханемия, слегка сжимая пряди темных волос пальцами. От Чифую пахло фантомным сигаретным дымом и пряностями. От комнаты отдавало запахом пива и вишни. Запах пропитывал Казутору изо дня в день, полностью вытесняя запах сырости от тюремной камеры. Фильм, который они включили уже давно шел на фоне. Герои ссорились, целовались, спали друг с другом, а затем по новой. Будто «Санта-Барбару» смотрят, честное слово. Хотя какое дело до чертового фильма, когда Чифую берет его за запястье? Он всегда воздерживался в прикосновениях до сегодняшнего дня. Повлиял ли на то алкоголь, или откровение, которое он выложил для Казуторы на блюдечке? Плевать. Они еле-еле касаются друг друга пальцами, сплетая руки вместе, а от этого у Ханемии дурманиться рассудок. Он все еще помнит, как они, будучи подростками, забивались в углы, чтоб припасть к горячим, пошарпанным, обветренным на ветру губам, не отлипая друг от друга до того времени, пока их не окликнут обеспокоенные товарищи. Чифую тоже помнит. Держит это в памяти так долго, что воспоминания начинают бродить прямо в голове, перевариваться в спинномозговой жидкости, словно в желудке. Там же покоятся и остальные воспоминания, но самые отвратительные, даже если и были, то давно «переварились». Мацуно и сам не понял, как припал к губам, за которыми так скучал. Заправил торчащие пряди высветленных волос за уши, схватил Казутору за горящие щеки, потираясь своими – влажными и, наверное, неприятными до дрожи. Но Ханемия не возражал. Наоборот, цеплялся за породнившиеся губы, как за свой последний шанс на выживание. От каждого движения по коже пробегают мурашки. Зеленые шторы в спальне шелохнулись в унисон сорвавшемуся голосу Казуторы. Он тесно жался к горячему телу Чифую, тепло которого мечтал прочувствовать все эти чертовы двенадцать лет в заточении. Слышать тяжелые вздохи прямо в свое ухо, сжимать его резко вспотевшую ладонь и мять свободной рукой перистые простыни. Страсть, что хранилась глубоко внутри них все эти двенадцать лет резко вспыхнула, разбивая бетонные оковы с треском. Осколки с грохотом попадали на паркет, разбиваясь еще в более мелкую крошку.

***

Казутора часто замечал, как Чифую чиркает что-то в блокноте. Сначала в одном, потом в другом – менял их чуть ли не каждый месяц. Каждую неделю слышался звук чирканья ручкой, а Ханемия в голове представлял, как длинные пальцы аккуратно вырисовывают каждую букву, будто бы это творение пойдет в какой-нибудь музей. Ему частенько хотелось засунуть Мацуно в музей. И дело тут не только в том, какой у него красивый профиль, каковы руки, когда он напряженно сжимает чашку кофе по утрам и какое у него взмокшее пóтом тело. Он подарил ему жизнь снова. Не так, как люди, которых и родителями назвать сложно. Иначе – научил дышать другим воздухом, не таким, как другие люди. Дал ему возможность не просчитывать каждый шаг, чтоб не оступиться вновь. Будто придерживал за хрупкие пальцы, чтоб Казутора вновь не пошел по кривой дорожке. Хотел, чтоб он вновь начал жить. Будто готовил к чему-то неизведанному. Они вечерами рыли что-то на Кисаки, которого ненавидели. Старший был безмерно рад, что у них полное понимание в этом. Все доходило вплоть до того, что они, перебирая пальцы друг друга при свете настольной лампы, под шелковым одеялом, абсолютно нагие и открытые друг другу, обсуждали план того, каким же пыткам подвергнут этого мужчину.

***

Казутора остался охранять домашний очаг, когда Чифую, надев один из своих самых красивых костюмов, от которого у старшего начинало крутить живот в сладостной истоме, направился прямиком на встречу верхушек Свастонов. Туда его давно не приписывали, потому что о нем никто ни слуху ни духу за эти двенадцать лет, проведенных словно сказочная принцесса в заточении. Только башня и история оказалась не такой сладкой, как хотелось бы. Чувство тревоги сковывало тело. Он не любил оставаться один в большой, пустующей квартире. Словно из темных углов на него смотрело тысячу глаз, будто из-под кровати на него смотрит монстр из фильмов ужасов и схватит за ногу при первой же возможности, даже если свет во всем доме оставался включенным.  Но сейчас все было иначе. Сердце болезненно щемило, а руки покрывались мелкой дрожью настолько, что было невыносимо сомкнуть глаз. Его беспокоила пустующая половина кровати, холодная постель и в целом отсутствие хозяина дома. На широкие плечи легла излюбленная зеленая куртка, купленная Чифую, как одна из «наинеобходимейших вещей на первое время». Чувство тревоги сковывало легкие, запрещая сделать и один единственный успокоительный вздох. Руки вновь сжались в кулаки, оставляя на шершавых ладонях полукруги от ногтей.

***

Чифую не знал, что все так обернется. Доверившись врагу, получил нож в спину. Руки истошно ныли, когда их вновь связали веревкой и плотно примотали к стулу. В комнате все еще стоял запах коньяка, который они дружно распивали под смешки. — Кисаки, мудачье, — Оскалился Мацуно, плотно сжимая тыльную сторону ладони второй рукой. Кровь оседала на зубах, похрустывая словно песок. Может быть, это покрошились зубы после многочисленных ударов. Лицо ныло – ему было страшно посмотреть на себя в зеркало и увидеть множество ссадин. «Казутора будет переживать». — Ты навсегда останешься лишь темным пятном в серой тени Баджи. Будешь мстить за него вечность, пока я не размажу тебя по стенке, — Слышался голос Кисаки, что напоминал скрежет ножа по стеклу бутылки. — Дело не в этом, — Продолжал отмахиваться Мацуно, будто отбивался от темени, что излучает Кисаки. Сердце пропускало удар, но вместе с этим по крови разливался адреналин. Страх совершенно не поглощал его тело – развяжи ему руки, и он набросится на Тетту с голыми руками, против огнестрельного оружия. Кисаки размахивал пистолетом перед их лицами, словно какой-то игрушкой. Жизни людей для него никогда ничего не значили – играл ими, как с куклами, а после выбрасывал, если кукла переставала выполнять его мерзопакостные приказы. Как же хотелось выбить из него всю дурь, размазать его лицо об собственные кулаки, стереть их в кровь, чтоб выплеснуть все то, что он чувствует к нему. По лицу прошлась капля пота, обжигая свежие ссадины солью. Этот монолог Кисаки продолжался бы вечность, если бы Мацуно не солгал, тем самым прикрыв спину друга. В этот момент по спине прошлась дрожь, что словно смещала позвонки. Меж тем руки сжались в кулаки, а стальной взгляд устремился прямо на Тетту, когда пистолет был направлен в его макушку. Кровавая масса размазалась по покрытию пола, а вместе с этим на него рухнуло тело Мацуно.  

***

В глазах Казуторы темень. Ему хочется взвыть от боли, от вины, что вновь легла на его плечи.  «Не успел» — крутилось в голове, заставляя из раза в раз поправлять волосы, липнувшие к влажному лицу. Янтарные зрачки бегают по входной двери квартиры, что стала их общим укрытием, их домом, их отдушиной. Он поскреб ногтями по кожаному покрытию двери, словно зверь, пытающийся забраться в дом невинно спящих людей, чтоб полакомиться их плотью. Рука сжалась в кулак. Бледное лицо искривилось, пытаясь сдержать волчий вой Казутора болезненно прикусил и так истерзанные губы. Ноги подкосились – он рухнул на пол, проехавшись лбом по двери. Горячие слезы хлынули с глаз, покрывая родинку блеском и рябью. Не просто так существует легенда о том, что те, кто имеют красивую черту на лице, в виде очаровательной родинки под глазом, обречены на вечные страдания? Дверь затворилась с глухим стуком. Казутора был не в силах захлопнуть ее, провернуть ключ несколько раз, чтоб обеспечить свою безопасность. Сил хватило лишь на то, чтоб подняться на ватных ногах и проследовать в спальню. На письменном столе одиноко горела лампа, освещая клочок комнаты своим заревом. На нем же – одинокий, пошарпанный временем блокнот. Казутора нехотя присел на кровать, обнял колени – внутри пустота. Сердце бешено колотится – оно чувствует, все еще живет. Но без Чифую оно будто утратило тот блеск, которым загорелось на такой небольшой срок. Рука сама невольно тянется к блокноту, может, чтоб прочувствовать под пальцами шероховатую бумагу, скользя фалангами по аккуратно вырисованным буквам. Желания читать о секретах совсем не было. Но пальцы сами невольно задели клочок бумаги, где небольшой каплей текст смазался.

«Я ждал тебя двенадцать лет»

Сердце пропустило удар. Второй, третий. Глаза невольно забегали по строкам, руки мелко задрожали, кончики пальцев кололо – в них резко прилила кровь. Между огромными абзацами виднелись даты – «21.10.2017», — красовался сегодняшний день. Текста здесь было больше всего. Глаза сами уцепились за первую строчку. Казутора сглотнул ком, который не давал нормально дышать. «У меня очень плохое предчувствие. Я не хочу оставлять тебя, Казутора. Знаю, что когда-то ты сам невольно заглянешь сюда. Может быть, я и сам покажу тебе свои двенадцатилетние записи, которые я вел с того момента, как тебя посадили». Казутора сморгнул влагу с ресниц. Все тело покрылось дрожью, он хотел остановиться, не лезть в это и покинуть квартиру как можно скорее. Меж тем холодные пальцы скользнули дальше, до следующей строки, чтоб не потерять место, на котором остановился. Он вел пальцами по тексту, а шероховатость бумаги будто маленькими занозами впивалась в пальцы. Лампа замигала. «Я рад, что ты улыбаешься. Я рад, что сам дарю тебе эту улыбку. Я рад, что ты начинаешь жить. Сможешь ли ты жить без меня? Надеюсь. Я искренне надеюсь на это». Страх темноты отступил моментально. По телу прошелся холодок. Невидимая невооруженному глазу пелена опустилась ему на веки. В ушах писк. Сердце трепещет теперь от ужасающего чувства одиночества. «Дыши, живи, радуйся, чувствуй. Достигай, люби. Люби кого-то, правда! Если меня совсем не будет рядом – люби. Животное, человека – не важно. Люби. Ты умеешь это делать». Ханемия подорвался. Он открыл первый ящик огромного комода, что стоял прямо перед их кроватью, со скрипом. Там лежала целая стопка аккуратно выложенных блокнотов. Он достал все, выкинув их на кровать. Пробежался по последним строкам, прежде чем приступить читать все поочередно:

«Прости меня, Тора».