Лесные девочки

      Платье Сандари задрано просто до неприличия, и еë круглые коленки, снова разбитые о прибрежные камни и исцарапанные острыми ветками, словно их обладательница была не девушкой, и уж точно не Божественной Девой, приковывают взгляд Даниэля. Его браслеты, слишком большие, чтобы она могла носить их на запястьях — сваливаются, — звенят на еë лодыжках с каждым взмахом ноги. Эти браслеты, как и золотые подвески, ожерелья, кольца и серьги, привезëнные мужчиной из «внешнего мира» давно перешли в девичью собственность. Всë равно в лесу ему было некуда их надевать и практически половину века они пылились в сундуке, пока девчонка не свалилась на седую голову Даниэля. Для неë подобное было в новинку, даже уши пришлось прокалывать иглой, опалённой огнëм; мира за пределами отцовского леса она практически не видела и все пожитки Санди были из близлежащих крошечных деревень, да от проезжавших торговцев, для которых маленькая лесная Божественная Дева — дочь лесного духа, повидавшего не одну тысячу лет и жившего ещë в стародавние времена, казалась большей диковинкой, чем они для неë. А Даниэлю жалко не было. Тем более, что блестяшки и правда шли ей — и длинные серьги, пользовавшиеся популярностью добрую сотню лет назад, и лалатика, ношеная им во времена, когда он был всего лет на тридцать старше Санди.       Само собой нельзя было сказать, что она и правда свалилась ему на голову, подобно снегу посреди лета. Рождение Божественного Героя никогда не проходило незамеченным для всех, кроме обычных людей. И хотя последние поколения Героев и Дев всë чаще выбирали свой собственный путь, не поддаваясь навязанному им чувству долга и ответственности, и силу свою использовали так, как считали нужным, или не использовали вовсе, а не для участия в распрях государств, каждый из них всë ещë мог изменить судьбу если не мира, то, как минимум, множества людей. Что было естественно, но опасно, а потому и Небеса настороженно следили за ними после рождения, чтобы те не переходили грань дозволенного. Духи, другие Герои, шаманы, монахи, ведьмы — все замирали, стоило появиться известию о новом Герое или Деве. Даниэль — старший из ныне живущих Героев на Вольных землях, до сих пор помнил, как практически два десятилетия назад гудел призрачный мир, передавая сообщение об его только родившемся брате. То было неудивительно. Их отец — Марон, слыл божеством среди духов, а его возраст сложно подсчитать даже собственным сыновьям. Разве возможно сказать сколько лет той или иной горе? А Марон, дух горы, едва ли слишком уступал тем в возрасте. Отец Сандари, лесной дух, не мог похвастать мощью, копленной сотни тысяч лет, но и он обладал недюжинной силой, а весть об его дочери дошла до Даниэля, едва Дева издала первый звук. Конечно, он не мог проигнорировать такое событие практически у себя под носом, и, преодолевая версты бескрайнего леса за считанные минуты, порой навещал маленькую Деву. Та росла быстрее, чем репа под окнами домика Даниэля, а привязывалась к мужчине, на груди которого успокаивающе горел узор, подобный тому, что слепил глазки и девочке, и еë уставшей матери, ещë скорее. Женщина с осунувшимся несчастным лицом, слегка чудаковатая, как сказал бы сам Герой, свихнувшаяся от одиночества в лесу, как сказал один из его духов, заметно веселела, замечая эту невинную нежную привязанность. — Она любит Вас, великий Божественный Герой, больше, чем меня и Селивана, — с облегчением говорила она.       Это не удивляло Даниэля. Лицо отца Сандари, красивое, смуглое, но холодное, не теплело даже при взгляде на дочь и еë отчаянные, по-детски милые попытки вызвать у него улыбку. И даже в те моменты, когда Даниэль заставал Селивана с женой и дочерью, вид у духа казался отсутствующим. Мать же Санди не подпускала к девочке ни дриад, ни наяд, отгоняла и фей, и юных любопытных духов, что обижало и маленькую Деву, и тех, кто всë ещë хотел им помочь. И хотя привязанность Санди была очевидна Герою так же, как и его ответная нежность к ребëнку, словно к племяннице или младшей сестре, он решил, что ему стоит прекратить навещать еë. Всë-таки не мог он так беспардонно вмешиваться в чью-то судьбу — тем более судьбу Божественной Девы, и становиться ей и отцом, и матерью, и наставником, и будущим женихом, несмотря на совершенно непрозрачные намëки женщины.       И видели Небеса, что он и правда не собирался вмешиваться в жизнь подрастающей Сандари. Даже когда духи донесли до него слух, что мать девочки, всë-таки не выдержав жизни с еë отцом и одиночества, бежала в деревню за рекой. Да вот только новой встрече было суждено случиться хоть и спустя более, чем десять лет. И теперь Санди качает ногами, сидя на его столе, и кидает в рот дикую малинку, которую собирала у реки всë утро после тренировки. Орлиное перо чуть не вываливается из растрëпанного пучка из волос, завязанном на манер причëски Даниэля. Дева ловит его, ловко втыкает снова, прямо рядом с цветущей веточкой — как бы она не отрицала, привычку украшать волосы лесными дарами Санди заимствовала у отца. Новое движение Сандари снова вызывает звон обилия золотых украшений, с которыми она похожа на сороку. А светящиеся линии капризной силы на пальцах, складывающиеся в причудливый узор, всë ещë мерцают — не горят ровно и спокойно, как узор самого Даниэля; и похожи то ли на блуждающие огоньки болот, что заманивают неосторожных путников туда, откуда уже не выбраться, то ли на мерцающее пламя свечи. И когда переливы узора становятся ярче, уже больше напоминая Даниэлю праздничные огни Порта Чаек, он понимает — сейчас Санди что-то скажет. Изворотливая, непослушная сила на кончиках девичьих пальцев каждый раз выдаëт и волнение, и страх, и возбуждение. Не научилась Дева ещë контролировать собственный свет, но успехи делала. Сложно было забыть, сколько боли тот причинял ещë год назад и своей обладательнице, и окружающим еë маленьким духам. — Кстати… — будто между делом говорит она и задумчиво слизывает розовую каплю сока с пальца.       Еë «кстати» почти всегда о неприятностях. Даниэль, конечно, не против, да и юность ведь дана для того, чтобы творить их. К тому же были эти «неприятности», по правде говоря, невинны по сравнению с теми, что творил сам мужчина во времена юности. Но сейчас он не знает за что хвататься — обычно приходится хвататься за сердце. Потому что… — Кстати, ты не переживай, но мы с девочками случайно развели слишком большой костëр и теперь любимая отцовская чаща горит, поэтому нам пригодилась бы помощь, пока он не вернулся.       Или… — Кстати, те парни, кажется, жаждут моей крови… Нет, я не стащила этот амулет. Ладно, стащила, но он слишком блестел. Я же не знала, что они шаманы! Ты ведь разберëшься?       Ещë иногда это… — Кстати, не обращай внимания на рëв из леса. Я случайно подпалила шерсть отцовскому медведю. — Кстати, мой отец идëт сюда, потому что я сказала ему, что буду жить с тобой.       Жить с Даниэлем в полной мере она, конечно, не стала. Научившись от мужчины подчинять себе пространство, теперь она пересекала лес в разы быстрее и ночевала то там, то здесь. Порой она пропадала у дриад целыми днями, а то и неделями, возвращалась к отцу, а после заявлялась к Даниэлю, словно к себе домой. Тот, наблюдая за обилием еë вещей на всех поверхностях, сомневался в том, что этот домик всë ещë принадлежит только ему. И не только пожитки, цветы и маленькие духи, путающиеся у него под ногами, напоминали об этом. Трещины да новые доски и брëвна — вот было напоминание о жительнице, которая то веселясь, то злясь, теряла контроль над силой, что рождалась на кончиках еë пальцев. И Даниэль слышит что-то в роде: — Кстати, я потеряла контроль и случайно сломала тебе дверь…       Порой вместо неë наперебой щебечут еë духи. Они совсем юные, пользы от них чрезвычайно мало. Но они хотя бы способны позвать на помощь, чем они и занимаются. Как Дева попадает в опасные ситуации в собственном лесу — та ещë загадка, но Даниэлю приходится хватать дрожащих духов за шкирку и шагать спасать эту непутëвую девчонку.       И раз уж ничего хорошего Санди не скажет, Даниэль уже тянется рукой к груди. От мысли, что ему снова придëтся носиться за горящим лютомедведем размером с гору (или от него, что тоже было) или топать через весь лес к зачарованному озеру с Санди на плечах, потому что она снова скинула обувь и проткнула ногу, но не готова сдаваться, не добыв русалье яйцо, ему хочется то ли по-старчески ворчать — (ему больше трëхсот лет, он имеет право!), то ли по-юношески вскочить и спросить: «так чего мы ждëм?». Потому что этот непосредственный блеск в глазах нужно защищать. Когда-нибудь мир ударит по ней, и Даниэлю хотелось бы чтобы это случилось как можно позже. Ещë сильнее хотелось бы, чтобы она была к этому готова. — Кстати, я решила, что когда буду готова покинуть лес, возьму тебя в мужья, — серьëзно говорит она, а Даниэль вдруг прыскает. Смешок, тихий, короткий, вздрогнувшие белые пряди от качнувшейся головы — Сандари кажется, что это чих лиса, а не смех. Но всë равно чуть хмурит брови. — Эй! — Извини, — весело отвечает мужчина. — Просто это напомнило мне кое-что.       Санди заинтересованно подаëтся вперëд и даже перестаëт качать чертей на ногах. — Когда тебе было четыре… — Ой, ну тебя, — Санди спрыгивает со стола и пытается прошмыгнуть мимо мужчины, но он подтягивает еë к себе. — Не говори о моëм детстве. — Почему? — хмыкает Даниэль, не позволяя девушке вырваться из мягкого замка его рук, а его зелëные глаза так и лучатся весельем. — Потому что я сразу вспоминаю то, насколько ты древний, — шутливо бурчит Сандари, перебирая пальчиками по широким мужским плечам. Через желтоватый лëн мягко просвечивается узор, и Дева, словно завороженная, проводит указательными пальцами по этим светящимся дорожкам. Потом скользит к воротнику, щекочет ноготками любовные следы на его шее, больше похожие на кровоподтëки. — Мне неинтересно. — Вот как? Ты правда не хочешь услышать от древнего старика про круглоликую малышку, которая говорила: «Данель, когда я вырасту, стану твоей женой»? Твой отец, узнав об этом, так рассердился, что запретил приближаться к тебе, — задорно отвечает Герой, но чем дольше он говорит, тем тише звучит его голос. Словно реагируя на маленькие горячие ладошки Санди, ложащиеся на его горло. Дева прикладывает подушечки пальцев к бьющейся жилке на мужской шее, оглаживает резкую линию челюсти, спокойно встречая потемневший взгляд опасно блеснувших глаз Даниэля. Этот взгляд ей знаком — очень хорошо знаком; и он, как и руки Героя, скользнувшие под льняную юбку, слегка испачканную травяным соком, говорят совсем недвусмысленно. — Врëшь, — легкомысленно хихикает девушка и ловко выскальзывает из его объятий. — Наверняка ему было плевать.       Даниэль не говорит, что Санди права, лишь улыбается, вопреки желанию снова поймать еë, когда она втыкает перо ему в волосы и завязывает его большую льняную рубашку на своей груди перед тем, как выскочить за дверь. — Не засни снова в какой-нибудь норе, — говорит он ей вслед, а она машет рукой. — Да когда такое было? — себе под нос бурчит девушка, проверяя содержимое полупустой наплечной сумки. — Вчера. Не стоит юной деве спать на холодной земле.       Санди снова фыркает. — Я же знаю, что ты найдëшь меня. Я на пару часов, не больше.       Даниэль не успевает пригрозить, что больше не будет искать, где она снова прикорнула. Она машет рукой и скрывается между деревьями. И узор на еë ладошках, ещë несколько минут мелькающий то там, то здесь, похож на блуждающий болотный огонь. Даниэль между делом вспоминает, как духи пересказывали истории из деревни о странных синих огоньках, что сверкали в ночи даже там, где не было болот. Сопровождались они то всхлипами, то руганью, треском ломающихся веток и деревьев, а некоторые из деревенских даже будто видели чей-то силуэт. Герой прекрасно понимал, кто был причиной этих баек — юная Дева, блуждающая в одиночестве и вымещающая злобу и обиду на отцовском лесу. Тем более, что все эти разговоры прекратились, стоило Деве перейти под крыло того, кто терпеливо учил еë брать под контроль и эмоции, и силу.       Огоньки еë светящихся рук не появляются на горизонте даже после захода солнца. И Даниэль выходит из домика, когда по ощущениям время переваливает за полночь. Сандари он находит без особого труда — по хохоту нимф. — Твой Старый Герой пришëл, — щебечет дриада, кокетливо подмигивая мужчине, и еë едва прикрытая листвой грудь покачивается в такт движениям.       Санди хихикает, опрокидывая в себя рог, наполненный какой-то настойкой из тех, что дриады варят сами, и салютует Даниэлю из глубокого озерца. Волосы у неë насквозь мокрые, как и венок на голове, а платье валяется на берегу. Нимфы облепляют Даниэля со всех сторон, не боясь ярко горящего узора на его груди, а Санди снова хохочет, когда две наяды что-то шепчут ей на уши с обеих стороны, и резко чихает. Потом ещë раз, и задорно смеëтся, когда Герой вытягивает еë из воды, перехватывает под ягодицами одной рукой и ловит платье, которое ему кидает одна из нимф. Кожа у Девы ледяная, губы, едва не посиневшие от холода, подрагивают, и Санди с довольным стоном прижимается поближе к горячему узору на мужской груди. — Приятной ночи, красавицы, — улыбается Даниэль нимфам и те синхронно отвечают тем же ему вслед. — Тебе не стоит забывать, что ты человек, а не нимфа, — качает головой Герой, шагая к дому.       Уснувшая Сандари не отвечает.