Защищая Афину

В полумраке величественного дворца царит звенящая тишина, разбавляемая звуком касания окунутого в чернила пера по пергаменту. Увидь простой человек, с какой целью используется столь чрезвычайно дорогой материал для письма — его бы мгновенно хватил удар. От тлеющих факелов по всему обширному пространству разбросаны причудливые тени, словно живые. Теплый свет ложится аккурат на мраморный столик, где разбросаны исписанные неровными буквами листы. Кучерявый юнец с волосами цвета жидкого золота дрожащей рукой неуверенно выводит который раз буквы, складывающиеся в высказывание небезызвестного философа. Любовь состоит из одной души, обитающей в двух телах. Тонкая романтичная натура без устали повторяет одни и те же строки. Чонгук, сидящий подле юноши и терпеливо дожидающийся последнего завитка, про себя вздыхает, понимая, что если Эрихтоний и дальше будет зачитываться любовными трудами, то никакой из него великий правитель не получится. Но запрещать писать всегда упорно старающемуся юнцу слова о великой любви — несомненная несправедливость. Даже несмотря на то, что тому уже четырнадцать и пора бы более серьезно заняться физической подготовкой, сделать упор на уроки по владению оружием, однако, смотря на крайне безобразный почерк, казалось бы, безукоризненного ученика, Чонгук понимает, что каллиграфия — слабая сторона делающего успехи в других направлениях Эрихтония. Может, стоит отстать от юноши с этим неподдающимся письмом и действительно углубиться в военное дело? Эрихтоний от злости, с громким ударом, откладывает перо, а Чонгук делает вывод — нет, от уроков каллиграфии юноша так просто не отделается. Отныне они будут не для совершенствования почерка — для выточки усидчивости — важной составляющей успеха в жизни человека. Чонгук никак не комментирует молчаливый эмоциональный всплеск, спокойно берет в руки пергамент и оценивающим взглядом пробегается по откровенно ужасным буквам. — Плохо, — честно говорит Чонгук, кладя кропотливый труд на место. — Нужно стараться еще, — смотрит на низко опустившего голову Эрихтония. Юнец осознал свою ошибку, вспылил — теперь стыдится смотреть в глаза своему учителю. — Но на сегодня можно закончить, — Чонгук пробегается глазами по раскинутым вразнобой по столику листам, изгвазданным чернилами. — Ты старался, но в следующий раз не позволяй злости взять над собой верх. Хороший правитель должен уметь владеть своими чувствами, иначе велика вероятность потерпеть крах, — берет в ладонь отложенное перо и показывает его, поднявшему виноватое лицо, Эрихтонию, а сам смотрит во внимательно следящие за его действиями зеленые глаза. — Одна неудача повлечет за собой другую, — с треском ломает перо, его остатки оседают на мраморный пол. — Без шанса что-либо исправить. Эрихтоний гулко сглатывает, неотрывно смотря на то, что было мгновениями раннее инструментом для письма, а после поднимает глаза на столик и царящее на нем безобразие, которое больше нечем исправить. — Я понял тебя, Афина, — кивает в подтверждение своим словам Эрихтоний, встречаясь с серыми большими глазами Чонгука, излучающими мудрость и мужество. В них Эрихтоний никогда не видит разочарования в свою сторону. — Впредь буду сдержаннее. Чонгук одобрительно кивает, зарываясь мозолистыми пальцами в мягкие кудри, однако его красивое лицо сохраняет прежнюю суровость. Уголки неулыбчивых пухлых губ даже не думают тянуться вверх. Эрихтонию не привыкать к холодности рассудительного и серьезного Афины, думается ему, что именно таким и должен быть истинный бог мудрости, знаний, искусств, ремесел, военной стратегии и тактики. Греющие языки пламени факелов внезапно содрогаются. Чонгук вынимает руку из золотистых волос и поднимается с места, неспешно поправляя на себе сбившиеся одежды. Поворачивает голову в сторону входа в свой дворец и сразу же натыкается на фигуру статной женщины необычайной красоты. Чонгук слышит копошение за спиной, но не оборачивается: знает, что это Эрихтоний торопится почтительно встретить богиню семьи. — Рад тебя видеть, Гера, — Чонгук поднимает правую руку, обращая ее к гостье ладонью, получая в ответ такой же приветственный жест. — Взаимно, Афина, — с умным выражением говорит Гера. Ее широкие глаза обращены исключительно на Чонгука. Эрихтония для нее будто не существует. И к этому пренебрежительному отношению к себе со стороны стройной и всегда ходящей в пышных нарядах женщины Эрихтонию не привыкать тоже. — Что тебя привело ко мне? — старается звучать не слишком заинтересованно Чонгук, хотя внутри все подбирается от пока непонятной причины визита столь высокоуважаемого божества. Случилось что-то очень и очень важное. По пустякам Гера никогда не приходит. Впрочем, ответ не заставляет себя долго ждать. Гера не из тех, кто любит испытывать чужое терпение, ведь сама требует от других незамедлительного ответа на свои конкретные вопросы. — Арес вернулся. Снаружи у Чонгука — бесстрастное лицо, внутри — медленно разгорающееся пламя и комом собирающееся в груди предвкушение от предстоящей встречи спустя целых пятнадцать лет. — Я подумала, ты захочешь его встретить, — безэмоционально продолжает Гера, не замечая, как юноша за спиной Чонгука стреляет непонимающим взглядом то в холодную Геру, то в напрягшегося всем телом Чонгука. — Спасибо, что сообщила, — сдержанно благодарит Чонгук, еле слыша собственный голос за бешеным стуком своего сердца, грозящегося вырваться из стесняющего плена кожи и костей человеческого тела. — Будем ждать тебя у себя, если изъявишь желание прийти, — заканчивает она и, взмахнув золотым скипетром и зашуршав гиматием изумрудного цвета, исчезает, погружая огромный зал с искусно вырезанными в колоннах канавками в звенящую тишину, впитывающую остатки чужого строгого голоса. Чонгук прикрывает веки, делает глубокий вдох, вытесняющий из головы все тревожные и злые мысли. Чонгук придет. Обязательно встретит дражайшего младшего брата, а вместе с тем — главного соперника, не умеющего честно воевать, несмотря на то, что во дворце самого Зевса Чонгук не появлялся уже несколько веков.

***

Громкий пир, наполненный смехом, беспорядком и шушуканьем прерывается, стоит в начале длинного стола, ломящегося от еды, появиться неожиданному для всех, кроме одного из многих присутствующих, божеству. Разноликие взгляды упираются точно в царственно одетого в длинный хитон бога справедливой войны, голову которого венчает не снимаемый золотой шлем с кровавым гребнем. Не рискуют заглядывать в проницательные серые глаза — те порежут своим холодом без промедления, Афине даже не придется доставать копье. Зато без стеснения возобновляют разговоры: кто с осуждением, кто с брезгливостью, а кто с восхищением и почитанием. Чонгук не двигается: за столом ему точно не место, да никто и не станет тесниться на скамье ради того, кого не ждали. Чонгуку это и не надо. Он пришел сюда с одной целью — увидеть сурового Тэхена, его хищные и жесткие черты лица и поразиться его развившейся непонятно откуда и без того могучей мускулатуре. Чонгук смотрит на Тэхена, восседающего по левую руку от Зевса на другом конце зала и чувствует, как в паху скапливается мерзкое томление. Отвратительно. Чонгук себя за эту слабость терпеть не может. Он напрягает сильные бедра с литыми мышцами, держа непроницаемое лицо, пробирается глазами через наверняка увесистые доспехи и напарывается на взгляд, лучащийся неприкрытым обожанием. Таким же, как несколько веков назад, когда Чонгук с юным мальчишкой бился на мечах. — Арес, рассказывай, как там у Аида? — видимо, пытается спасти убитое положение Гефест, испуганно отворачиваясь от Чонгука. Трус. Неужели боится, что Чонгук все поведает Тэхену и тот пойдет вершить за Чонгука правосудие? Какой вздор. И сплошное разочарование. В прочем, от этого мелкого божка иного и не стоило ожидать: не любимый сын, больной и хилый, к тому же хромой на обе ноги. Его желание получить покровительство Ареса вполне прозаично, ведь тот — долгожданный ребенок Зевса, вероломный, хитрый, жестокий, жаждущий крови, пользующийся у отца привилегированным положением. Однако, стоит Тэхену ошибиться и покинуть поле боя с поражением — Зевс этот позор не проглатывает — отправляет, хоть и любимого сына, в царство Аида на несколько лет. В зависимости от того, насколько велик проигрыш Тэхена. Последняя ссылка закончилась сегодня, спустя ровно пятнадцать лет. — Он все так же гостеприимен и мил, как и Персефона, — не отрывая глаз от застывшего на пороге Чонгука, отвечает Тэхен, пригубляя терпкий нектар из золотого кубка. По телу разливается приятное тепло. И Тэхен не уверен, что из-за дурманящего голову напитка. По правую руку сидит Зевс, и Тэхен хорошо развитым боковым зрением видит, как тот яростно сжимает пальцы на подлокотниках трона с малахитовыми вставками, а из-под ладоней выглядывают мелкими росчерками желтого искры высокого напряжения. И только Гера, восседающая по другую сторону от Зевса — своего законного мужа — выглядит несказанно спокойно, вкушая сладостную амброзию, и уж точно не спешит успокоить Зевса, еле держащегося, чтобы не пустить молнии в ненавистного первенца. Чувства Геры к мужу уже давно не те, что были раньше, что является заслугой самого Зевса, не отличающегося супружеской верностью. Их брак, изначально построенный на одном желании влюбившегося царя богов, насильно покорившего своенравную Геру, превратился в пытку для терпящей обиды и унижения богини брака и семьи. И Тэхен с превеликой жаждой ждет, когда благородная Гера не выдержит и окунет Зевса в огненный котел мести. Тэхен ей с этим обязательно поможет. — Да ты, видно, совсем там не скучал, — не умолкает Гефест, возвращая представившего кровавую картину Тэхена в душную действительность, где только присутствие одного-единственного божества вдыхает в скованную титаническими доспехами грудь желание проигрывать. Только ему. Только Чонгуку. Тэхен от слов Гефеста скалит зубы. Показательно проходится по острым клыкам языком, ни в коем случае не теряя из виду Чонгука. — Ошибаешься, Гефест, — раскосые глаза смотрят исподлобья. Темная радужка отливает алым. — Скучал. Чонгук читает по губам и сильнее смыкает челюсть. На мощной шее играют желваки, на высоком лбу проступает вена, а в груди от смешанных чувств разбухает сердце. Иначе Чонгук не знает, почему внезапно стало так тяжело дышать. — Что ты здесь забыла, Афина? — обрубает шумный гул пестрых речей Зевс, резко поднявшись со своего места. Все божества, как один, замолкают, лишь переводят любопытные взгляды то на царя, то на его не сдвинувшегося с порога ребенка. — Решила поглумиться над только вернувшимся с ссылки братом и потешить свое самолюбие? — громко и злостно продолжает Зевс, со всей силы сжимая в руке переливающийся золотом скипетр. Густые седые брови сведены к переносице, строгие губы, проглядывающиеся средь длинной бороды, плотно стиснуты. Если бы не ярко-голубые глаза, так и метающие молнии, то было бы поразительное внешнее сходство с Афиной. Как и внутреннее: бог справедливой войны не будет терпеть к себе подобного отношения. Он, в отличие от Геры, не боится гнева царя всех богов. В Тартар его все равно не отправят. — Зевс, сколько раз тебе нужно повторить, чтобы ты запомнил? Я мужчина, — выделяет интонацией последнее слово, замечая, как лицо царя богов становится еще мрачнее. Чонгук знает, что не запомнят. Знает, что не примут, сколько бы он не имел заслуг, сколько бы боев не выиграл, сколько бы не имел покровителей — одно врожденное уродство перекрывает все достижения. В глазах Зевса Чонгук останется женщиной. Ведь мужчину определяет наличие фаллоса. — Ты? Мужчина? — на тон выше проговаривает Зевс и оглушает величественный зал своим громогласным смехом, который подхватывают все, кроме двух. Гера не отвлекается от еды за длинным столом, пока Тэхен злостно впивается ногтями во внутреннюю сторону своих ладоней, не чувствуя боли и мысленно уговаривает себя не сносить голову Зевсу прямо здесь и сейчас. — Самому не смешно со своих слов? — отсмеявшись, задает еще один риторический вопрос и возвращает голосу прежние ледяные ноты, буквально выплевывая следующие слова: — Уходи, не могу тебя видеть. Ты не мужчина. Ты позор. — С радостью, — рычит Чонгук, больше не видя смысла находиться в столь двуличном месте, где, казалось бы, присутствуют те, кто уважают, кто мило улыбаются, но под страхом потери места под солнцем открыто насмехаются над Чонгуком. Над его позором. — Ты сам знаешь, я сюда прихожу всегда только по одной причине. Которая из последних сил держится, чтобы самому не встать и не открыть свой ядовитый рот в сторону Зевса. Не сейчас… Еще слишком рано. — Пошел вон! — уже орет Зевс, вынуждая посудину на столе жалобно дрожать. …сейчас Тэхену, с содранными в кровь ладонями, остается наблюдать широкую прямую спину стремительно удаляющегося Чонгука, который, прежде чем исчезнуть, оборачивается, чтобы, взглянув точно в глаза Тэхена, оставить последнее слово за собой: — Рад был встрече, Арес. А через несколько мгновений на пустующем месте с противным скрежетом разбивается шикарно расписанная ваза, кинутая в порыве ярости самим царем богов.

***

Когда Чонгук находился в утробе своей матери — Метиды — первой супруги Зевса, царю богов предрекли свержение от руки собственного сына. Чтобы предотвратить рождение ребенка, Зевс поглотил Метиду, однако, было уже поздно и вскоре Зевс породил из своей головы Афину. Девочку. В этом были убеждены все до тех пор, пока девочка не начала расти, а ее тело не обретало формы, присущие всякой женщине. Не было широкой пышности бедер и узких нежно-розовых плеч. Не было аккуратных черт лица и мягкости кожи. А уж когда вместо певчего голоса прорезался хриплый мужской тон, тогда Зевс окончательно перестал что-либо понимать и на несколько лет спрятал Афину в своем дворце, скрывая своего первенца от чужих, таких же, как у него самого, ошеломленных глаз. Ведь не могло быть никакой ошибки в том, что родилась именно девочка, которая, становясь старше, с умным лицом разглядывала других божеств, сравнивала с собой и в один день подошла к отцу и спросила, как тот столько лет мог ошибаться и не распознать в ней мальчика? Укор со стороны несмышленого ребенка не на шутку разозлил пожившего Зевса и тот запер чересчур много болтающую не по делу дочь в ее комнате, запрещая Афине контактировать с другими божествами. Прошло много веков, угловатая девочка со временем превратилась в сильного мужа. Чонгук часами занимался боем в одиночестве, подарил людям уздечку для приручения лошади, плуг, грабли, ярмо для быков и колесницу. Он был хорош во всем, за что бы не взялся: мужей обучал кораблестроению, а девушек рукоделию и ткачеству, но в глазах Зевса оставался слабой девой. Истинный муж не будет так благосклонен к простым смертным, настоящий мужчина — тот, кто всегда отбирает и подчиняет. А Чонгук ни разу не позволял себе насилие, разве только вынужденное, во время кровавых войн, но и на поле боя он большую часть времени посвящал разработкам стратегий с минимальными жертвами. А потом родился Тэхен. Любимый младший сын от последней жены — Геры. Сильный, крепкий, с горящим в глазах огнем мальчик, который, впервые увидев серьезного Афину с затаенной на дне зрачков печалью, очаровался. Сбегал из дворца Зевса, часто гуляющего от верной Геры к другим женщинам. Прибегал к своему непозволительно одинокому божеству и просил того научить его искусству владения мечом, как будущего бога войны. И Чонгук, завидев в юношеских блестящих глазах неподдельное восхищение и обожание, не стал отказывать в просьбе младшему брату. Тэхен стал единственным, кто проявлял при Чонгуке искренние чувства, а не заискивал в желании получить покровительство от одного из самых почитаемых среди людей бога. Даже когда невольно становился свидетелем ссоры между Афиной и Зевсом, не упускавшим возможность уколоть ни во что не ставящего первенца словами. — Афина, почему Зевс к тебе так пренебрежительно относится? — как-то раз спросил Тэхен после изнурительного поединка, раскинувшись на ярко-зеленой траве и повернул голову в сторону сидевшего рядом Чонгука, задумчиво оглаживавшего острое лезвие меча. Его длинные светло-русые волосы красивыми волнами спадали на широкий разворот плеч. — Потому что я не должен был рождаться, — ответил Чонгук, не смотря на в открытую любовавшимся им юношу. — А если и должен был, то точно не таким. Думаю, именно поэтому Зевс боится. Того, что пророчество может сбыться. Тэхен нахмурился, явно не понимал, о чем говорил скрытный, немногословный, но в то же время чрезвычайно умный бог. — Каким «таким», Афина? Чонгук отнял взгляд от меча и великодушно обратил внимание на обеспокоенное лицо слишком быстро повзрослевшего Тэхена. Чонгук зарылся пальцами в его темные кучерявые волосы, даже не догадывался, как этим действом взбудоражил молодую кровь влюбленного сердца. — Станешь взрослее и, может, поймешь. Пока не забивай этими думами юную голову, — посоветовал Чонгук, нежно перебирая приятные на ощупь пряди своими огрубевшими пальцами закаленного в боях воина. — Когда я вырасту, я стану самым жестоким божеством на Олимпе. Зевс больше не посмеет на тебя даже смотреть неуважительно, — с донельзя серьезным и многообещающим видом произнес Тэхен, поддавшись навстречу такой сладостной и убаюкивающей ласке. Тогда Чонгук впервые коротко улыбнулся, только посмеявшись со слов росшего непозволительно самоуверенным мальчишки. Чонгук не верил его словам тогда. Не верит и сейчас. Мог бы Чонгук помыслить, что вместе с щекочущей нутро любовью в его сердце поселится праведная неприязнь к мальчику — единственному, кто мог вызвать улыбку на его всегда скупом на эмоции лице? Чонгук не сумеет дать ответ на этот вопрос, но знает точно: если бы Тэхен на поле боя использовал свои силы на полную, то Чонгук бы сегодня не разрывался от противоречивых чувств, буйно кипящих внутри. Чонгук неспешно прогуливается по песочным тропинкам в саду подле своего дворца. Дышит глубоко, успокаивается, наслаждаясь запахом вечнозеленых в этом месте растений. Любуется высокими зелеными кустарниками, образующими живой шелестящий коридор, идет дальше — вторым слоем возвышаются деревья лавры идеальной, никем не тронутой, пирамидальной формы. От них веет вытекающей из щелей янтарной смолой, приятно-горький аромат невесомым шелком оседает в легких, подстрекая сделать еще один глубокий вдох. Еще несколько шагов вперед и перед глазами Чонгука открывается вид на большой пустынный пруд с идеальной гладью. Здесь запрыгивающие в сандалии песчинки сменяются плотно прижатыми друг к другу камнями — чтобы никто из редких гостей ненароком не споткнулся. Рядом стоит небольшая мраморная беседка, искрящаяся на солнце, с круглым куполом. В ней Чонгук, освобожденный от дел, любит коротать время с Артемидой — одной из немногих божеств, в чьей компании Чонгук чувствует себя хорошо. Открытая девушка с горячим сердцем, воинственная и бесстрашная, которая в свою очередь всегда предложит Чонгуку пойти вместе на охоту. Выслеживать дичь, прислушиваться к каждому шороху, чувствовать дрожь в напряженных мышц от натянутой тетивы лука — превосходное занятие, чтобы избавиться от мыслей, не касающихся военных дел, поэтому Чонгук всегда принимает чужое предложение. Но сегодня, к глубочайшему сожалению Чонгука, Артемида находится далеко за пределами Олимпа. Благодарная богиня всегда найдет один день, чтобы почтить своим присутствием верных последователей и одарить их своим благословением. Чонгук тоскливо смотрит на пустую беседку и выпускает сквозь губы печальный вздох, подходя к низким ступенькам, ведущим к кромке спокойного пруда. В нем отражается пышность разросшихся кустов сирени всех возможных цветов и оттенков. Редкие маленькие цветки оседают аккурат у пруда, словно невиданная сила не позволяет им попасть в кристально-чистую воду. Сладостный запах нектара густым прозрачным облаком пропитывает собой всю ближайшую зелень. Он же вторым слоем ложится на оливковую кожу медленно раздевающегося Чонгука. Но приятная ткань не успевает даже соскочить с плеча: Чонгук резко разворачивается и перекидывает через себя подкравшееся божество, укладывая с громким звоном доспехов на лопатки и седлая крепкие незащищенные бронзой бедра, чувствуя, как в его собственные впиваются титанической хваткой, словно удерживая. — Сколько раз тебе повторять, Арес: не подкрадываться со спины? — злостно шипит Чонгук, впиваясь сверкающим острым взглядом в самодовольное лицо нисколько не чувствующего себя униженным Тэхена. — Нравится пыль глотать? — Может, и да, Афина, — хрипит Тэхен, не в силах перестать разглядывать возвышающегося над ним Чонгука. — Только если ты ходил по этой пыли, конечно. Чонгук на это нелепое высказывание пренебрежительно кривит губы, не замечая, как Тэхен засматривается на манящую родинку под более пухлой нижней, зато явственно ощущает, как его пальцы сильнее сжимают скрытые под длинным хитоном бедра. Этот вызывающий жест отрезвляет не хуже молота Гефеста. Чонгук с силой отрывает от себя загребущие руки и таки встает на ноги, поправляя разлохмаченные волосы и чуть съехавший с головы шлем. — Скажи об этом Зевсу, и он обязательно отправит тебя обратно к Аиду, — строго говорит Чонгук, с отвращением чувствуя знакомую тяжесть внизу живота. Которая скручивается крепкими узлами и печет от одного вида перекатывающихся мышц поднимающегося с земли Тэхена. Он, в отличие от Чонгука, особо не переживает о своем внешнем виде и не спешит поправлять небрежно сдвинувшиеся доспехи и слегка задравшийся подол короткой туники, открывающей еще больше обзора на мощные, длинные и смуглые ноги. Он знает, насколько силен Тэхен. Знает, что тот ничуть не слабее самого Чонгука. Но Чонгук искренне не понимает, с какой целью Тэхен пытается доказать Зевсу и всему Олимпу обратное. Вездесущему Чонгуку от этого незнания плохо физически — это его личная головная боль. — А ты будешь тосковать? — озорно улыбаясь, спрашивает Тэхен, медленно подкрадываясь к стоящему на месте Чонгуку. Чонгук по своему обыкновению надевает на лицо непроницаемую маску. — Вовсе нет, — а внутри все сжимается от мысли, что Тэхен может опять исчезнуть. — Прошлые разы никогда не тосковал, — говорит, смотря прямо в глаза. Иначе не поверят в его безжалостную ложь, на которую Тэхен, за столько лет прекрасно выучивший Чонгука, и бровью не ведет. — А я буду, — не страшась, признается Тэхен, волнуя своим глубоким голосом бьющееся в противоречиях сердце Чонгука. — Я всегда по тебе тоскую, — говорит непривычно для его манеры серьезно, еще и еще сокращая между ними и без того ничтожно маленькое расстояние. — Даже сейчас, стоя напротив тебя, — невесомо гладит по впалой щеке избитыми костяшками мозолистых пальцев, ожидаемо не получая никакой реакции. — Потому что душой ты совсем далеко от меня, — порывисто выдыхает в самые губы. Тепло под кожей пальцев исчезает. Напротив Тэхена остается бесформенная пустота. Тэхен сжимает кулаки, обессиленно вздыхая. — Отчего же ты тогда всегда встречаешь меня, раз не тоскуешь, мой дражайший Чонгук?

***

— Ты последнее время совсем плохо выглядишь, Афина. Это из-за Ареса? — участливо интересуется Артемида, растирая по обнаженным рукам душистое эфирное масло. Рядом в горячей воде горного источника по плечи сидит Чонгук с полуприкрытыми веками. Одно имя этого несносного бога отзывается пульсацией во всем уставшем от тренировок теле. — Да, — не открывая глаз, соглашается Чонгук. — С каждым возвращением терпеть его становится все сложнее. — Он же больше не маленький мальчик, — соглашается Артемида, опуская в расслабляющую мышцы воду ноги. — Он уже взрослый муж и последствия от каждого его действия далеко не детские. — Больше не желаю вести о нем беседу, Артемида, — выставляет перед девушкой руку Чонгук, ясно показывая свое нежелание. — Настолько я тебе не мил, Афина? — звучит неожиданное со спины. Другого от Тэхена нельзя ожидать. Появляется внезапно, и исчезает также внезапно. Нервирует тем самым весь Олимп. Артемида оборачивается к Тэхену, притаившемуся в тени густых зарослей деревьев, и опасно сверкает серебристо-серыми глазами. Чонгук же и не думает тратить силы на то, чтобы приподняться из живительной водицы и удостоить своим взглядом изрядно вымотавшего его всего за несколько дней божества. Тэхен не упускает ни единой возможности побыть с Чонгуком, когда он не занят покровительством смертным. Это поистине утомляет. Несдержанное и открытое внимание Тэхена к себе утомляет и не приносит никакого наслаждения. Одно волнение, трепыхающееся в груди насильно запертой птицей. Но Тэхен пришел, а это значит, что так просто он не уйдет, пока сам Чонгук не решит отречься от его компании. Свидетели им ни к чему. Чонгуку таки приходится разомкнуть слипающиеся веки и если не на Тэхена, то посмотреть на пышущую немой злобой Артемиду, яростно собирающую темные волнистые волосы на затылке в тугой пучок. — Артемида, будь добра, оставь нас с Аресом, — сдержанно просит Чонгук, ловя растерянный взгляд опустившей к нему голову девушки. Артемида сочувствующе кивает, с очевидной неохотой поднимаясь и вынимая натруженные за целый день ноги из горячего источника. Бросает напоследок предупреждающий взгляд в сторону довольно скалящегося Ареса и исчезает, оставляя Чонгука наедине со своим неугомонным младшим братом. Чонгук с силой сжимает челюсть, когда слышит за спиной звук сброшенных доспехов и незамысловато ведет руками по воздуху, подгоняя к себе больше густого облака пара, в надежде, что то скроет позор, скрывающийся между ног. Позор, о существовании которого Тэхен совсем ничего не ведает. Чонгук придвигает к груди колени, напрягает от предстоящей неизвестности бедра и с замиранием сердца ждет. Недолго. Вскоре в совсем опасной близости от собственного тела с блаженным грудным стоном опускается Тэхен. Этот звук — густейший мед, сладостно обмазывающий каждый участок незащищенного и полностью обнаженного Чонгука, которому никак не удается расслабиться. С Тэхеном всегда нужно быть начеку, предельно внимательным, потому что неизвестно, что в следующую секунду вытворит этот хитрый, эгоцентричный… …нежно забирающий упругую влажную прядь с каменного лица Чонгука бог кровожадной войны. Чонгук сидит пойманной добычей, не может двинуться с места. Ни встать и спешно нацепить на себя одежды, ни раствориться в его кончиками пальцев оглаживающих руках. Впервые Чонгук попадает в по-настоящему безвыходное положение. Впервые Чонгук попался в ловушку Тэхена и вот-вот примет поражение. Но не от его остро заточенного меча, с предельной легкостью рубящего чужие конечности и с чавкающим звуком пронзающим теплые плоти, а от окропленных несмываемой кровью сильных рук, которые с выбивающей воздух из груди лаской ведут по лицу ниже, обводя медленно дергающийся кадык, ярко выраженные ключицы. Чонгук упрямо смотрит перед собой, не понимает реакцию своего обделенного заботой тела. Не понимает, почему от касаний того, кто своим притворством потерял в глазах Чонгука былое уважение, становится так хорошо. И спокойно, когда Тэхен не запускает руку под воду, а зарывается в запутавшиеся светлые пряди. Тэхен не тяготит вопросами, как несколькими днями раннее, и это невероятно странно. Чонгук солжет, если скажет, что неприятно. Приятно. До мурашек. Чувствовать, что божество по левую руку точно знает меру, когда стоит замолчать, чувствовать, с какой осторожностью распутывают слипшиеся локоны. Два противоречия в очередной раз сталкиваются, сплетаясь в тугой комок раздражения от потери контроля над ситуацией: или отбросить от себя с протестующим рыком руку, способную в два счета переломить Чонгуку позвоночник, или ближе поддаться этой самой руке, с трудом, но умеющей контролировать силу, чтобы не причинить в случае чего боль. Но Чонгук так утомился за этот день и предыдущие, что нет никаких сил и желания прерывать не идущую ему в ущерб нежность со стороны главного соперника и потрясающего актера. Если хочет расчесывать его волосы — пусть так. Чонгук не будет сопротивляться. Но расслабиться надолго не получается. Время всегда было беспощадно к Чонгуку. Сначала раздается предупреждающий шелест листьев густых деревьев, а после на другой стороне небольшого источника появляется полуголая взволнованная нимфа. Девушка, которая должна была следить за Эрихтонием в отсутствие Чонгука. За юношей, о существовании которого знают лишь сам Чонгук, Гера, Гефест и богиня Земли. И нимфа заметно теряется, завидев рядом с Чонгуком нахмурившегося Тэхена. Она не может вымолвить и слова, только по большим напуганным глазам и резким движениям Чонгук понимает, что что-то случилось с Эрихтонием. Чонгук не растрачивается на бессмысленные расспросы, отрывистым взмахом руки велит уходить девушке прочь, сам спешно вылезает из воды спиной к ничего не понимающему Тэхену, покрываясь мурашками от резкой смены температуры. Все нутро сжимается от беспокойства, что прямо сейчас Тэхен встанет следом, остановится напротив обнаженного Чонгука, узреет позорное клеймо собственными глазами и предсказуемо разочаруется. Ведь его обожаемое божество оказалось вовсе не подчиняющим богом, а отдающей богиней. Но сильнее этого страх за Эрихтония. Для Чонгука нет никого и ничего важнее юноши, ставшим ему родным сыном. Чонгук переживет потерю единственного бессмертного последователя, от которого и сам отдаляется. От потери Эрихтония Чонгук сойдет с ума. Надуманных ужасов не происходит: Тэхен не преграждает своим ладным телом путь до одежд и Чонгук быстро надевает на мокрую кожу моментально неприятно прилипающий длинный хитон. — Я иду с тобой, — ставит в известность полностью облаченный в переливающиеся на солнце бронзовые доспехи Тэхен. Его решительный взгляд так и кричит о том, что все возражения будут проигнорированы. Тэхен все решил. Он Чонгука в таком состоянии без себя не оставит. А Чонгуку уже без разницы. Неравнодушного к его несчастью Тэхена с самого детства от Чонгука невозможно было отвязать. Тэхена, желающего всегда быть причиной редких, но таких обворожительных улыбок Чонгука. Уж несколько веков Тэхен их не наблюдает, с тех самых пор, как преднамеренно позволил Чонгуку одержать победу в первой их войне, где бились под разными флагами. И, вопреки дальнейшим поражениям Тэхена, суровая складка меж бровей Чонгука становилась все глубже. И тем более не разглаживается сейчас, когда над чем-то неизвестным Тэхену нависла угроза. Живописный горячий источник, окруженный лесной порослью, сменяется белым мрамором, искрящимся в свете факелов величественного дворца Афины. Чонгук незамедлительно проходит в маленькую комнатушку, отведенную специально для одного неимоверно сильного смертного юноши и облегченно выдыхает, видя сидящего на ложе Эрихтония с понуро опущенной головой. Ничего серьезного, помимо глубокого пореза на ладони, обращенной к рельефному потолку. Тэхен, последовавший за Чонгуком, так и замирает в дверях, словно парализованный. Каменным изваянием наблюдает за опустившемся на колени перед юношей несгибаемым божеством, трепетно принимающимся обрабатывать понемногу запекающуюся рану. Эрихтоний не приветствует, как подобает, Ареса: просто не видит его за упавшими на глаза густыми кудрями от не поднимающейся головы. — Мне жаль, Афина, — виновато звучит Эрихтоний, внимательно следя за каждым движением учителя. — Я не должен был в одиночку идти тренироваться с мечом. — Не должен был, — соглашается Чонгук, отточено перевязывая смазанную медом ладонь паутиной. — Но я не держу на тебя зла, поэтому подними голову и поприветствуй нашего нового гостя. Мальчишка обращает напугано распахнутые глаза на Тэхена и без промедления встает на ноги, поднимая на уровне лица правую непострадавшую ладонь: — Эрихтоний. Тэхен с отрешенным лицом повторяет жест: — Арес. Эрихтоний, заслышав смутно знакомое имя, смотрит на Чонгука с откровенным и читаемым вопросом на лице. — Отдыхай пока. Я скоро вернусь, — мягко треплет Эрихтония по спутанной шевелюре и покидает скромные покои, уводя Тэхена подальше от любопытных ушей нетерпеливого юноши. — Чей это отрок? Такого же нетерпеливого, как божества напротив, в буйную голову которого наверняка лезут разные мысли. И одна хуже другой: иначе бы темная радужка раскосых глаз не наливалась жаждущим крови алым. — Мой, — без утайки говорит Чонгук, а Тэхен от его слов вздрагивает, словно молнией пораженный и вонзается в серые глаза Чонгука уязвленным взглядом. Тэхен не успевает задать больше всего волнующий его ноющее сердце вопрос: «От кого?», как Чонгук сам продолжает: — Пятнадцать лет назад, когда Зевс в очередной раз отослал тебя к Аиду, я пошел к Гефесту с просьбой выковать новый меч из лучшей стали замечательного качества. Более короткий, более легкий, чтобы в следующий раз, когда ты опять встанешь на сторону противника, я быстрее тебя успел напороться на лезвие, — безжалостно рубит Чонгук стальным голосом. — Замолчи, — внезапно повышенным тоном предупреждает Тэхен и стремительно сокращает между ними расстояние, хватая переменившегося в лице от чужой грубости Чонгука за плечи. — Не смей, слышишь? Не смей говорить про себя такое. Даже думать не смей о том, что я могу просчитаться и серьезно ранить тебя. — Не повышай на меня голос, — гневно цедит Чонгук, ему необязательно кричать, чтобы стены жалобно задрожали, а факела покорно погасли от удушающей ауры воина, тяжесть которой в состоянии выдержать только такой же боец. Или более сильный. — А ты не переводи тему, Афина, — нагло, не раскаиваясь и уж точно не смея выпускать из своих рук. Сбежит — Тэхен его нагонит. Чонгук прикрывает веки и делает глубокий вдох. Дребезжание мрамора постепенно сходит на нет, тлеющие факела по новой загораются теплым пламенем, отбрасывающем тени на лицо Чонгука, играющее желваками. Сорвался. Не сумел совладать с эмоциями. Но только потому, что не потерпит рыка в свою сторону от младшего брата. — Для начала отпусти меня, Арес, — совладав с собой, требует Чонгук, своими леденящими душу зрачками смотря в обжигающие нутро глаза Тэхена. С большим усилием, но Тэхен ослабляет хватку, а после отходит на шаг от Чонгука, разглядывая наливающееся красным следы пальцев на оливковой коже, обтягивающей натренированные мышцы. Чонгук разворачивается и идет в сторону главного зала, не оборачиваясь к следующему по пятам Тэхену. — Гефест попытался овладеть мной, и я стал бежать, — удерживая на языке горечь, старается звучать как можно более равнодушно Чонгук. Шаги за спиной прерываются. Чонгук останавливается тоже. Смотрит из-за плеча на яростно сжимающего кулаки Тэхена и скапливающуюся вокруг него силу, грозящуюся превратить его любимый дворец в одни руины. — Довольно, Арес, — строго говорит Чонгук, четко проговаривая каждое слово. — У меня нет желания заново отстраивать дворец, если ты его из-за своего детского поведения разрушишь. Отчитывает, как маленького, ничего не смышляющего, мальчишку, тыкает носом в его же ошибки. Как давным-давно, когда Тэхен и правда был наивным птенцом. Но это было тогда. Сейчас упрек от Чонгука унизителен. И пыл задетого за живое Тэхена потухает. Единственное, чему его так и не смог до конца обучить Чонгук — контролю силы. И когда Чонгук напоминает об этом вспыльчивому Тэхену, то надавливает на свои же раны. Тэхен об этом, конечно же, знает. Потому что это ошибка Чонгука. Он не научил. Он виноват. И Тэхен с этим ничего не может сделать. Только упорно стараться не давать Чонгуку лишний раз себя порицать. С этим и так без проблем справляется Зевс, мысли о котором пробуждают новую волну гнева, но Тэхен раздирает ладони в кровь, лишь бы не сорваться. Чонгук устало вздыхает и идет дальше, продолжая: — Гефест погнался за мной и настиг в неизвестном мне городе, мне пришлось защищаться. Я ранил Гефеста копьем, но тот успел пролить свое семя в землю, после чего Гея-земля родила младенца. Эрихтония, — с расстановкой пересказывает Чонгук. Его ровный голос эхом отскакивает от высоких стен и служит ключом для снятия титанических оков с заметно расслабившегося Тэхена. У Чонгука никого нет. Но отголоски напряжения в изодранных руках не иссякнут, пока не прольется чужая кровь. Гефест хотел совершить преступление. Как только Зевс его за это не отправил в Тартар? Тэхен гулко сглатывает, следя за прямой широкой спиной и в его голову закрадывается чудовищная догадка. Чонгук никому ничего не сказал. — Гея не хотела этого ребенка, — договаривает Чонгук и по мраморным ступеням поднимается к своему серебряному трону с сидящей на его спинке совой. — А я чувствовал вину перед ней, поэтому взялся тайно воспитывать Эрихтония. О нем знают Гефест, Гея, Гера, некоторые надежные нимфы, я и теперь ты, поэтому, искренне прошу тебя никому о нем не рассказывать, — Чонгук садится на трон, берет со столика скопившиеся людские молитвы. Он ждет от Тэхена ответа, но, отрывая голову от листов, никого не видит. Грудь наполняется волнением.

***

Огромные дубовые двери с сотрясающим стены хлопком отворяются, туша все факела. Чонгук немедленно поднимается с трона и смотрит напряженным взглядом на громко топающую по мрамору Геру. Она в ярости. И Чонгуку приходится видеть ее такую впервые в жизни. Ее прическа растрепана, пышные одежды небрежно струятся от проникшего в главный зал ветра, а большие выразительные глаза опасно блестят. — Зачем ты ему сказал? — высоким голосом восклицает женщина, упираясь дрожащими от гнева ладонями в столик, тем самым сминая оставшийся пергамент, который не унесло порывом ветра. Нетрудно догадаться, о ком речь. Не зря Чонгук чувствовал приближение неладного. Чонгук поджимает губы, медленно вдыхая. — Он случайно увидел Эрихтония, мне пришлось… — Ты мог солгать! — перебивает его Гера, возмущенно всплескивая руками. — Гера, прошу, успокойся, — как можно сдержаннее просит Чонгук, не позволяя разгорающемуся недовольству взять бразды правления. Как бы ему не нравился бестактный поступок Геры, Чонгук запрещает себе на нее кричать и применять силу. Не потому, что она жена Зевса. А потому, что она, в первую очередь, женщина. И Чонгук ее уважает. Тем более, это впервые, когда Гера так врывается в его дом. Значит, Тэхен натворил что-то действительно… — Он убил Гефеста, Афина! …вопиющее. Убил не просто старшего брата, нелюбимого сына Зевса и Геры. Убил одного из главных богов Олимпа. Чонгук от этой новости цепенеет и обессиленно оседает на трон. Зевс этот поступок не оставит безнаказанным.

***

Чонгук подбитым зверем ходит туда-сюда, всеми силами держась, чтобы не пойти к Тэхену. Иначе прольются еще две крови. Чонгук глубоко дышит сиренью в своем саду, оглаживает мелко дрожащими пальцами зеленые листья, выглядывает среди множества маленьких цветков бутоны с пятью лепестками и искренне не понимает, что теперь делать. Какая судьба ждет Тэхена? Чонгук ничего не знает. Ему в первую очередь надо успокоиться, чтобы с трезво мыслящей головой найти Тэхена и задать всего один вопрос: «Для чего?». И Чонгук, истерзанный переживаниями, теряет бдительность и не успевает вовремя среагировать на появление того, кого в данный момент не желает видеть. Лишняя потерянная секунда, а Чонгук уже лежит на земле, удерживаемый раздавшимся в плечах за время нахождения у Аида Тэхеном. — Пошел вон отсюда, — змеей шипит Чонгук, выдергивая одну руку и с силой ударяет в красивое мужественное лицо не перехватившего удар Тэхена. От этого Чонгук расходится еще больше. О никаком сдерживании больше не может быть и речи. Тэхен опять поддается, хотя они сейчас даже не на поле боя, а в саду при дворце Чонгука, благоухающем сладостным нектаром и вяжущей рот смолой. Как жаль, что придется окропить его красным. Зрачки Чонгука опасно сужаются, он злостно рычит и, подрываясь, хочет было поменять их с Тэхеном местами, но тщетно. Тэхен встряхивает головой от хорошо поставленного удара, и смотрит на Чонгука предупреждающим взглядом из-под кудрявых черных волос, сильнее сдавливая его плечи и сжимая брыкающиеся ноги бедрами. — Не гневись, Чонгук, — утробно говорит Тэхен, подавляет своей силой разъяренного Чонгука и не успевает увернуться от прямого удара в лоб лбом Чонгука. Громко бранится, но хватку не думает ослаблять, лишь держит крепче и прижимается лбом в лоб Чонгука, который одним холодным взглядом, если бы была возможность, отморозил бы Тэхену все конечности, а в особенности язык. — Закрой свой рот! — кричит в плотно сомкнутые губы Чонгук. — Не смей называть меня личным именем! Не смей проявлять ко мне такое неуважение. Даже Зевс себе такого не позволяет! Даже я себе такого не позволяю по отношению к тебе, Арес, хотя в моих глазах ты давно перестал быть бравым воином. Ведь личным именем принято называть друг друга только самым-самым близким людям, божествам, живущим в любви, мире и согласии. Иначе такое обращение будет являться издевкой. Пренебрежением. Любовь, мир и согласие — это точно не про них с Тэхеном. Поэтому звучащее из уст Тэхена «Чонгук», вопреки нежности, звучит как насмехательство. — Если бы Зевс к тебе так обращался, то я бы гораздо раньше начал разрабатывать план по его свержению в Тартар, — горячо выдыхает Тэхен, а Чонгук изумленно распахивает веки. — Что?.. Тэхен ласково трется носом о нос обескураженного Чонгука, но все еще продолжает крепко держать. — А себе ты можешь позволить все, что угодно, Чонгук. Зови меня так, как хочет твоя буйная душа, потому что роднее тебя у меня никого нет, дражайший, — сокровенным шепотом, на грани слышимости, считывая эмоции в живых глазах бесстрастного лица. Чонгук жмурится изо всех сил, вертит головой из стороны в сторону, чувствуя оседающее тепло в лобке от сладостных слов и пуще прежнего дергается под крепким телом Тэхена, больше не собирающегося сдаваться Чонгуку. Пусть Чонгук хоть вечность от него бежит. Тэхен его без себя больше никогда не оставит. — Что же ты со мной делаешь? — сокрушенно спрашивает Чонгук, не замечая, как в уголках глаз скапливаются злые слезы. — О каком свержении говоришь? Зачем убил Гефеста? Говоришь, дороже меня у тебя никого нет, так почему заставляешь страдать, из раза в раз покидая меня на несколько десятков лет? — выточенное, словно из мрамора, лицо, искажается в гримасе чистейшей боли, не сумевшей больше держаться в сильном теле, так долго таящем все в себе. Хотел задать единственное: «Для чего?», но оно бы не выразило все чувства и переживания размякающего Чонгука. Чонгук устал каждый раз встречать Тэхена, а потом, как ни в чем не бывало, убегать от него. Убегать от себя. От страха, что его позор узнает самый верный последователь из всех, что только были у Чонгука. От страха, что следующий удар может быть смертельным и тогда Чонгуку вечность ходить с руками, покрытыми кровью того, кого сам обучал искусству владения мечом. С неподъемным грузом вины, что плохо научил защищаться. Тэхен отпускает одну руку Чонгука, удерживает свой немалый вес на одной, но только для того, чтобы стереть большим пальцем скатившуюся скупую слезу по впалой щеке и оставить на этом месте сухой поцелуй горячих губ, пустивший по переставшему сопротивляться телу табун мурашек. — Чтобы защитить тебя, — тихо говорит Тэхен, смотря в надломленный взгляд блестящих глаз, в которых видит собственное отражение. — Все эти годы я принимал от твоего меча поражение, чтобы защитить тебя. — От кого, Арес? — осипшим от сдерживаемых рыданий голосом спрашивает Чонгук. — От Зевса, — твердо говорит Тэхен, его густые брови вразлет болезненно изламываются. Не желает говорить следующих слов. Но придется. — Еще несколько веков назад, когда я был зеленым юнцом, я случайно подслушал его разговор с Герой. Зевс сказал, что как только я стану достаточно сильным, чтобы выйти с тобой на равный бой и одержу над тобой победу, то он, — Тэхен выдерживает паузу. Потому что говорить такое его Чонгуку страшно даже ему, самому богу кровожадной и беспощадной войны. — То он изгонит тебя в Тартар, ведь двум богам войны на Олимпе не место. Какое нелепое оправдание у Зевса, однако, чтобы не выглядеть в глазах Геры чудовищем. Чонгук горько усмехается, облизывая губы и бегает зрачками, не зная, за что уцепиться, чтобы не сорваться в очередной раз. Как смириться с мыслью, что родной отец все это время тайно желал его низвергнуть в тюрьму, находящуюся глубже царства Аида? Сильнее этого предательства, Чонгук уверен, его больше ничего не ранит. Все эти годы его младший брат осознанно подставлялся под удары, чтобы защитить его, оклейменного еще в утробе матери и превратившего жизнь Тэхена в короткий промежуток от ссылки до ссылки. Не надо было Тэхену это говорить. Чонгуку было бы гораздо легче и дальше жить со сталкивающимися противоречиями, вызванными Тэхеном. Все лучше, чем приписывать на свой счет еще одну вину. Вину за свое рождение. Чонгук рывком заваливает всего на миг расслабившегося Тэхена на спину и седлает его бедра, не позволяя подняться и вновь приникает лбом ко лбу Тэхена, не прерывая интимного зрительного контакта. Большие ладони Тэхена привычно накрывают закрытые тканью бока Чонгука и крепко сжимают. Они на своем законном месте. — Зря ты убил Гефеста, — бесцветным тоном говорит Чонгук, зарываясь пальцами обеих рук в густую копну кудрей. — Он пытался овладеть тобой, — сильнее сдавливает бедра Чонгука Тэхен, призывая не нести ахинею. — И понес наказание. Он заслужил и даже не смей его жалеть, дражайший. Я ради твоей безопасности весь пантеон умертвлю, но я знаю, что тебя это не осчастливит. — Это того не стоило, Арес, — строго настаивает на своем Чонгук, выпускает пальцы из чужих волос, отстраняется от прохладной из-за неснятых доспехов широкой груди и, отняв увитую синими венами руку Тэхена от своего бедра, задирает длинный хитон и укладывает ладонь мужчины на свою промежность. Где вместо присущего мужу полового члена находится влажное женское лоно. И, говоря «это», Чонгук имел в виду именно его. Решительное лицо Тэхена во мгновение ока превращается в растерянное. Пухлые идеально очерченные губы чуть приоткрываются, осоловелый взгляд упирается в гладкий лобок, а узловатые пальцы на инстинктивном уровне раздвигают слипшиеся складки. Секундное смятение Тэхена сменяется ударяющем под дых осознанием. Мужчина с поразительной легкостью опрокидывает Чонгука обратно на спину и такими обрывистыми перекатами они оказываются не на обласканных солнцем жестких камнях, а на прохладной девственно-зеленой траве, в скрывающей тени кустов густой сирени. — Посему Зевс относился к тебе, как к слабой деве? — уже зная ответ, все равно спрашивает Тэхен, от тихой ярости на Зевса едва не сгорая. Его ладонь в собственническом жесте сжимает никем не тронутую до этого плоть, и это столь наглое действо едва заметно искривляет невозмутимое лицо Чонгука в ломком наслаждении. — Просто потому, что вместо фаллоса у тебя живородящее лоно? Но перед тем, как Чонгук открывает рот, его строгие черты искажаются еще больше, и, отнюдь, не от удовольствия. Убеждают в этом невозможно печальные приоткрывшиеся глаза. Тэхен дает руку на отсечение, что впервые видит в них такое беспросветное отвращение. И, что удручает: оно направлено не на него. Не на Тэхена. Это отвращение Чонгука к самому себе. — Это не просто живородящее лоно, Арес, — объясняет так, будто Тэхен, пытающийся совладать с бурей эмоций, не понимает простой истины. — Это клеймо, это позор, это мерзость, из-за которой Зевс не дает мне свободно дышать и ни во что не ставит мои заслуги. — Это Зевс тебе внушил, — протестующе рычит Тэхен, окутывая Чонгука своей непомерной силой. Увлажненные мелко вталкивающимися из девственного отверстия выделениями пальцы беспрепятственно врываются в горячее влагалище. Кто бы мог помыслить, что бесстрастное божество Тэхена со всегда горделиво поднятой головой, оказывается, в глубине своей необъятно щедрой для людей души, презирало себя. Терпело все эти долгие годы существование уродливого в своих глазах тела, не делясь своими тяготами ни с кем. Даже находясь рядом с Тэхеном, Чонгук продолжал чувствовать себя самым одиноким существом на всем белом свете, страшась обнажить свой самый главный страх, который Тэхен принимает, понимает и не отгоняет. Наоборот — прижимает крепче к себе, чтобы его самый любимый в этом прогнившем мире бог больше и думать не смел, что Тэхен от него отречется. Чонгук всхлипывает от бессовестно ласкающих изнутри пальцев и негодующе впивается ногтями в мускулистые плечи, да покрепче, чтобы остались кровавые лунки. Готовился к неминуемому удару, добивающему лежачего воина — именно так бы и ощущался уход Тэхена, оставившего бы глубоко униженного Чонгука в его саду, а получает неслыханную негу, перемешанную с несдержанной грубостью, применяемой с целью доказать неправоту Зевса. — Это проклятие, — несогласно обрывисто выдыхает Чонгук, с превеликим трудом держа глаза открытыми от умопомрачительной стимуляции. Длинные пальцы Тэхена сгибаются, надавливают изнутри на сосредоточие наслаждения, неустанно гладят, выходят, поблескивая липкой влагой, размазывая ее между припухшими от накрывающего с головой возбуждения складками, по быстро сокращающемуся влагалищу и с громким в тишине сада хлюпающим звуком врывается обратно в жарко принимающее их тело, принимаясь более рьяно стимулировать мокрые, выталкивающие с каждым быстрым толчком белесые выделения, мышцы. — Это дар, — горячо выпаливает Тэхен и, не желая более слышать пререканий, накрывает голодным поцелуем было открывшийся рот Чонгука. Грубо сминает мягкие губы своими, ловя прилетающие в них приглушенные стоны сдавшегося Чонгука. Тэхен победил. Чонгук полностью в его власти и вверяет в его дарящие неописуемое наслаждение руки свое неопороченное тело. Гори все огнем: дар, так дар. Пусть только Тэхен продолжает быть рядом, вот так, близко, едва не придавливая Чонгука своим внушительным весом, несмотря на то, что и сам Чонгук далеко не маленький, но именно рядом с этим мужчиной, рядом с этим богом, может позволить себе слабость и забыть о своем внушительном статусе бога войны. Чонгук выгибается в спине, уже сам вскидывает бедра навстречу откровенной ласке, а его пальцы, оставившие царапины на смуглых плечах, сначала оглаживают их, иногда в побрасывающем удовольствии сдавливают, размазывают выступившие бусины крови, как бы извиняясь за причиненное жжение, а после зарываются в кучерявую копну и давят на затылок, тем самым углубляя животный поцелуй со страстно вылизывающими друг друга языками, пускающими густые капли слюны по подбородку, которые моментально слизываются широким мазком. Оба одинокие в окружении множества божеств. Оба истосковавшиеся по одним только взглядам друг друга. Оба неискушенные в плотских желаниях. И оба грезящие лишь друг о друге. Тэхен мокро выцеловывает истомленное лицо, доселе долгие годы обжигающее своим холодом — у Чонгука внизу живота все сжимается, а по жилистому запястью Тэхена стекает мутная жидкость, тянущаяся, впитывающаяся в прохладную землю. Тэхен большим пальцем накрывает скользкий выступающий бугорок, не прекращая внутренней ласки — Чонгук звонко всхлипывает, закусывая раскрасневшиеся губы и запрокидывая голову. С нее с глухим стуком о траву падает бронзовый шлем, собранные под ним светлые волосы в беспорядке распускаются. Тэхен с похабным звуком отстраняется от Чонгука, но только для того, чтобы избавиться от стесняющих движения доспехов с промокшей туникой и прильнуть к раскинутому на траве Чонгуку потной грудью, оставить на потерявших очертания губах короткий поцелуй и избавить нетерпеливо ерзающего Чонгука от окрасившегося в зеленый хитон, оставаясь полностью раскрытыми друг перед другом. Не успевает Чонгук вдоволь налюбоваться рельефным прессом, черной дорожкой лобковых волос, тяжелым крупным членом, увитым венами, мокрым, готовым к проникновению, как Тэхен вновь накрывает собой Чонгука, будто скрывая его от целого мира, чтобы ни единая душа не лицезрела то, что доверил Чонгук лишь одному Тэхену и Чонгук безропотно принимает мужчину в свои крепкие объятия, собирая саднящими губами соленый пот с мощной шеи с выступающими желваками, шершавыми ладонями оглаживая перекатывающиеся под кожей натренированные мышцы широкой спины. Мясистая головка упирается в гладкий лобок, Чонгук невольно поджимает в предвкушении пальцы на ступнях и протяжно выдыхает, когда Тэхен толкается одним слитным толчком с тихим шлепком яиц о мокрые ягодицы. Чонгук вверх возводит глаза и не видит ничего, кроме куполом их накрывших зарослей сирени. Внутри все горит непривычными ощущениями, твердая пульсирующая плоть словно распирает еще больше с каждой пройденной секундой, и Чонгук уже спускается руками к объемной груди в желании оттолкнуть Тэхена, потому что выносить его всегда было большим трудом, но упрямства у Тэхена не занимать: он поднимает одной рукой Чонгука за спину, отрывая от земли, тем самым не оставляя Чонгуку иного выбора, как сильнее ухватиться за шею мужчины, теснее прижаться к животу, а лодыжки скрестить на его пояснице, пока сам Тэхен удерживает вес их двоих на второй свободной руке. Мышцы, как никогда, напряжены, от чего от кончиков пальцев до самого плеча вздулись синие вены, глядишь — и прорвут кожу, тогда точно кровавых луж не избежать. Чонгук слишком долго отвлекается на эти думы, совершенно забывая про режущее чувство заполненности, и Тэхен этим бессовестно пользуется. Он хватает одной большой ладонью повисшего на нем Чонгука за ягодицы, оголяя свое возбуждение на половину, чтобы в следующий миг насадить тесное, сокращающееся отверстие, по самое основание и выбить из ошеломленного Чонгука первый, ничем не заглушенный, стон, отпечатывающийся в памяти Тэхена как наипрекраснейший звук. Чонгук вжимается носом в чужую шею, вдыхая ни с чем не сравнимый запах кожи Тэхена, пропитанной потом, пылью, собранной с военных полей, кровью смертных и одного божества, от людей ничем не отличного, раз так просто пал от меча Тэхена. Тэхен вновь толкается, мышцы мягко раздвигаются, подстраиваются под размеры, пунцовая головка что-то настойчиво задевает при каждом несдержанном движении напряженных бедер и Чонгук довольно мычит, едва прикусывая от переизбытка всего тонкую кожу за ухом, оставляя багровеющий кровоподтек и сладко сжимается, желая подарить Тэхену не меньшее наслаждение. Темп Тэхена размеренный, он не ускоряется, сохраняет большую амплитуду, выходя до головки и вбиваясь до слишком громкого в благоухающей тишине сада хлопка, сводя теряющегося в себе Чонгука с ума от того, как глубоко с последующим соприкосновением налитых семенем яиц о его раскрасневшиеся ягодицы оказывается Тэхен, пробирающийся рукой к запутавшимся волосам Чонгука. Наматывает их на кулак, слегка оттягивает назад и припадает к открытой оливковой шее жадными поцелуями, засасывает под острой линией челюсти, метит ходящий вверх-вниз опасно выпирающий кадык, оставляет свои следы над лезвиями ключиц и самодовольно ухмыляется, чувствуя, как это действует на медленно выматывающегося Чонгука, тесного, влажного, ритмично сокращающегося, рьяно цепляющегося за Тэхена, толком переставшего удерживать Чонгука. Кусты темно-фиолетовой сирени содрогаются в предупреждающем шелесте. Чонгук в страхе замирает, крепко стискивая мокрый от естественных выделений член Тэхена и затаивает дыхание, прислушиваясь. — Артемида пришла, — осипшим от стонов голосом шепчет Чонгук. Его голова, затуманенная наслаждением, только собирается что-то предпринять, как Тэхен в очередной раз его опережает. Миг и таинственная тень сада сменяется полумраком освещенных факелами покоев дворца Афины, а спина Чонгука ощутимо вбивается в холодную мраморную стену. Давление на кожу головы от стянутых кулаком Тэхена волос отпускает, на еще не расцелованные Тэхеном плечи ложатся щекочущие длинные светло-русые волны, закручивающиеся упругими кольцами на самых концах. Дополнительная ласка исчезает, чтобы сосредоточить все ощущения на одной животрепещущей, срывающей все заслоны. Тэхен сминает идеально умещающимися в его ладони пальцами мягкие ягодицы, оттягивает их в стороны и, не дав Чонгуку времени на осознание, с сочным звуком, эхом отражающимся от стен, насаживает Чонгука на свой член, проминая головкой невероятно тугие, согревающие, но такие податливые мышцы. Чонгук отчаянно цепляется за спину Тэхена, неосознанно бороздит ее розовыми полосами, от выступающего на коже пота пальцы соскальзывают, ногти вонзаются намертво, едва не раздирая сильное тело, не отвлекающееся на очевидно причиняющее боль ощущения, в кровь. Тэхен позволяет делать утопающему в наслаждении Чонгуку с собой все, пока сам настойчиво толкается в хлюпающее при каждом интенсивном движении бедер нутро, размазывая стекающую на пол густую влагу по собственному курчавому лобку и липкой заднице выгибающегося в спине Чонгука, крепче прижимающегося животом к чужому, излитому внизу от перенапряжения венами. Чонгук загнанно дышит, иногда звонко всхлипывает, когда твердая головка долбит по особо чувствительному месту, пуская по телу дрожь с холодными каплями скатывающегося пота. Смаргивает их со светлых ресниц, смотрит на размытое перед собой лицо и протяжно стонет от того, какой неутолимый голод плещется в хищных раскосых бордовых глазах, прибивающих уже давно не отдающего отчет в своих действиях Чонгука к разогревшейся от их непотребств стене. Чонгук отрывает одну ладонь от искалеченной спины Тэхена, чтобы невесомо накрыть ей разливающийся по скуле страшный синяк от своего же удара. — Мой бог, — заполошно шепчет Тэхен, проталкивая свой член в трепыхающееся от низкого звука влагалище и сильнее стискивает в руках измученные половинки, подставляясь под гладящие пальцы Чонгука. — Мой Афина, — задерживается подольше в мокрых тисках блаженного тела, приближаясь к приоткрытому рту, не отрывая взгляда от блестящих глаз, схожих с пеплом, покрывающим собой пропитанную кровью войны землю, хоронящим под собой остатки порубленных тел мертвых душ, дарящим незримый покой. — Мой Чонгук, — губы в губы, захватывая зубами нижнюю и оставляя под ней, на притаившейся родинке, ломкий поцелуй. — Как же я тосковал по тебе все эти годы. А Чонгук не в состоянии ничего вымолвить, кроме касающегося самого сердца: — Тэхен… И это оказывается куда громче какого-либо высокопарного признания в великих чувствах. Тэхен впивается в мокрые от слюны губы своими, лижет, всасывает, возобновляя скольжение крепкого члена в горячей узости, так хорошо его принимающей. Толчки становятся чаще и резче, дыхание громче, а ощущения ярче. Чонгук чувствует, как наслаждение в лобке до приятной боли сдавливается вместе с жесткими пальцами Тэхена на ягодицах, как вдох застревает в глотке, а ноги пробивает судорогой. Тэхен сажает на себя Чонгука до упора, со смачным хлопком мокрых тел, и этого хватает, чтобы Чонгук, зажмурившийся до белых пятен перед глазами, лихорадочно сжал утробно и надрывно выстанывающего ему на ухо Тэхена, наполняющего своим семенем пульсирующую набухшую плоть. — Твое лоно — это не клеймо, не позор, не мерзость и уж тем более не проклятие, — уже сидя в купальне и обливая теплой водой разнеженного после оргазма Чонгука, возвращается к волнующей его теме Тэхен. На полностью расслабленном лице Чонгука от чужих слов на лбу появляется недовольная складка. Чонгуку этот разговор неприятен, но ему сейчас слишком хорошо, чтобы по новой распаляться. Сил больше нет. — Это дар Метиды, — внезапно озвучивает Тэхен имя, отзывающееся внутри Чонгука колющей болью. — Женщины, которую поглотил трусливый Зевс. Это часть твоей матери, Чонгук, — продолжает Тэхен, расчесывая спутавшиеся длинные мокрые волосы. — И я больше прежнего желаю свергнуть Зевса с Олимпа за то, что он заставил тебя ее возненавидеть. Смерть для него — слишком легкое наказание. Чонгук обреченно вздыхает, аккуратно хватает Тэхена за выразительный подбородок и поворачивает лицом к себе. — Хватит пустословить, Тэхен, — возвращает голосу прежнюю строгость, не позволяющую протиснуться и толики мягкости. Лишь оглаживающий кожу под нижней губой палец выдает истинные нежные чувства. Тэхен хмурит густые брови, берет ладонь Чонгука в свою и пересаживает мужчину к себе на бедра. Чонгук устало припадает к груди Тэхена, оставляет на ней легкий поцелуй, обвивает руками торс Тэхена и кладет пустую голову на сильное плечо. — Ты забыл, что я сказал, Чонгук? Чонгук поднимает глаза, встречаясь с серьезным и решительным взглядом Тэхена. — Что у тебя есть план по свержению Зевса в Тартар? Конечно, нет, Тэхен. Я помню. — Тогда почему не веришь, что это возможно? — забирая Чонгуку за ухо выбившуюся прядь, спокойно спрашивает Тэхен, не отнимая пальцев от мягкой кожи лица. — А какой в этом смысл, Тэхен? — вставая с удобного места, задает ответный вопрос Чонгук. — Какой? Тэхен находит под водой ладони Чонгука и переплетает с ним пальцы, поднимает их и покрывает следами своих обсохших губ. — Чтобы освободить Олимп от его гнета, — невидимой дорожкой спускается ниже, по запястьям. — Чтобы Гера перестала печалиться от его похождений к другим женщинам, — щекочущими касаниями осыпает предплечья. — Чтобы я больше не оставлял тебя без себя, — легкими захватами мягких подушечек поднимается по плечам. — Чтобы ты больше не встречал меня и не выслушивал оскорбления в свою сторону, — задерживается на яремной впадине. — Чтобы пророчество сбылось, — мажет по доверительно подставленной шее. — Чтобы ты стал царем всех богов, — сокровенной тайной в недоуменно приоткрытые губы. — Тэхен… Чонгук выставляет перед собой руки, хочет отстраниться, но Тэхен его хватает за бедра и ближе к себе притягивает, его член размещается аккурат между сочными ягодицами. — Сегодня ночью ты, я и Гера проберемся в его покои, прикуем его сонного цепью к ложу и заключим в Тартар, — оставляет завершающий поцелуй на лбу, дабы избавиться от будто въевшейся в красивое лицо морщинки. — Гера тоже давно ждала этого дня, — читая не озвученный вопрос в требовательных глазах, поясняет Тэхен. — Завтра для Зевса не наступит. Весь небесный пантеон будет у ног Чонгука, а простые смертные большинство храмов посвятят мудрому божеству военной тактики и стратегии, желая получить покровительство сильнейшего. Тэхен все для этого сделает. — Что ты сделаешь с Эрихтонием? — последнее, но не менее важное для Чонгука, сжимающего кулаки на размеренно вздымающейся груди Тэхена. Тэхен выплывает из мыслей о грядущем будущем. Сурово смотрит на переживающего явно не по нужной причине Чонгука и, обхватывая его лицо мокрыми от воды ладонями, твердо говорит: — Воспитаю, как собственного сына. Это именно то, что нужно было услышать Чонгуку, окончательно отпускающего себя и прижимающегося своими губами к чужим в благодарном поцелуе.

***

Чонгук размеренным шагом ступает по мраморному полу, едва не плывет, но даже так в абсолютной тишине совсем недавно построенного храма каждое движение отражается эхом. Обрамления и капители колонн, стоящих в два яруса, расцвечены росписью и позолотой, переливающейся дневным светом, проникающим через гипефр, устроенный точно посередине, над возвышающейся статуей божества. Его обнаженные участки тела выполнены из белоснежной слоновой кости, а играющие золотом одежды и атрибуты отбрасывают от себя блеск солнечных лучей. Величественный храм, возведенный в честь Чонгука. Один из лучших, которые Чонгуку приходилось когда-либо видеть за всю свою долгую жизнь. С каждым годом среди людей все больше и больше появляется искусных мастеров, выковывающих своими грубыми руками чрезвычайно тонкие работы, в которые вкладывают все свои силы, терпение и, что самое главное — любовь. Каждый дактиль этого храма наполнен любовью и безмерным уважением к Чонгуку. От приятной и затрагивающей струны души обстановки, на губах Чонгука проступает благодарная улыбка, а ладони накрывают аккуратный округлившийся живот, скрытый под неизменно длинным хитоном. — Этот храм невероятен, мой дражайший супруг. А неизменный Тэхен все также внезапно появляется за спиной горделиво любующегося людским творением Чонгука. — Невероятнее лишь ты один, — шепчет в самое ухо и кладет свои ладони поверх ладоней Чонгука, подставляющего шею для поцелуя, который непременно получает. Чонгук не отрицает слов Тэхена, не хмурит блаженного лица. За годы правления на Олимпе его положение значительно укрепилось, влияние обрело большую силу. Сторонники заточенного в Тартаре Зевса Чонгука боятся. Приближенные бога мудрости его чтят. Единственный любимый боготворит, стоя по правую руку и готовый прикрыть своей спиной от напасти. А под сердцем развивается плод их любви, благодаря великому дару Метиды. Пришлось преодолеть долгий и тернистый путь, чтобы сейчас Чонгук стоял в крепких, надежных объятиях и не нарекал свое лоно безобразием, сломавшим ему всю жизнь. Не тогда, когда оно вот-вот подарит им с Тэхеном маленькую жизнь, трепетно оберегаемую и долгожданную. — Кто построил этот храм? — вдыхая с кожи запах эфирных масел, спрашивает Тэхен. Чонгук приподнимает бровь, кидая на Тэхена наигранно осуждающий взгляд. — Стыдно не знать, Тэхен. Тэхен повторяет чужое выражение лица и со смешком в свое оправдание говорит: — Дражайший, у тебя столько последователей, что никакому другому божеству их всех не по силам запомнить, — ладонями скользит по рукам выше, оставляя на остром плече примирительный поцелуй. А Чонгук и не думал серчать на Тэхена. Иначе так никаких сил не останется. — Его построил потомок Эрихтония, — поворачивая голову обратно к статуе, терпеливо отвечает Чонгук. Великий государственный деятель и полководец. Эрихтоний вырос достойным мужчиной и всю жизнь хранил благодарность Афине, который вложил в него значительно больше, чем Арес, совсем немного успевший поучаствовать в жизни упрямого юноши, благополучно занявшего царский престол и передавшего своим детям все то, чему его учил Афина. Тэхен, конечно же, не держал зла на Эрихтония, прославлявшего на все государство одного Чонгука. Иначе бы это была чистейшая в своем проявлении зависть, которую Тэхен никогда не испытывал к Чонгуку. Восхищение, почитание, любовь — лишь это наполняет сердце Тэхена, всегда ставящего Чонгука на пьедестал выше себя. Поэтому кроме искренней признательности к Эрихтонию, также возвышавшего при жизни Чонгука как Тэхен сейчас, мужчина больше ничего не чувствует. Ему, с детства смотрящему на Чонгука снизу вверх, доставляет истинное наслаждение Чонгук, купающийся в людском внимании. Своих немногих последователей, бравых воинов, приносящих кровавые жертвы, Тэхену хватает, чтобы не исчезнуть позабытым божеством, принимающим своим телом удары, предназначенные для его дражайшего супруга, выходящего из великолепного храма с выбитыми на фронтах гигантскими скульптурными группами, изображающими знаменитые композиции, гуляющие на слуху у любого человека, вместе с Тэхеном за руку. Перед тем, как вернуться к делам бессмертных, Чонгук кидает прощальный взгляд на мраморную табличку у входа, с вычеканенным названием храма: Элира.