Научи меня

Он никогда не пересматривает выпуски. Ему хватит впечатлений после съемок и эмоций, как правило негативных, чтобы лишний раз добровольно не прикасаться к этому сгустку концентрированной агрессии и соперничества. Но этот выпуск особенный. Косте нравится голосование. И не в количестве полученных десяток дело вовсе, не в похвале со стороны коллег. Ему доставляет особое удовольствие расслабленное и абсолютно похерестическое лицо Матвеева, обескуражившего всех своими китайскими письменами. Тихий протяжный звук, что издают струны гитары, отвлекает Костю от просмотра серии. Он скашивает взгляд вправо и смотрит на сидящего рядом Диму, который расположился на диване со всем комфортом. Откинулся на подлокотник, одну ногу закинул на спинку, а вторую примостил аккурат на бедре Гецати. Голая стопа упирается в него, даже сквозь ткань домашних штанов рассылая по коже крупицы тепла. Костя не сдерживается. Рукой касается тонкой бледной щиколотки, пальцами обхватывает и начинает поглаживать. Обводит острую выпирающую косточку, поднимается чуть выше, прослеживая темные контуры татуировки. Дима никак не реагирует. Продолжает наигрывать нехитрую мелодию, слегка покачивая головой. Только уголок его губ дергается в подобии улыбки, но он быстро прячет ее за напускным равнодушием. Упрямый засранец. Всем своим видом показывает, что не желает слушать и смотреть весь этот бред, что творится на экране ноутбука.       — Не знал, что ты страдаешь приступами мазохизма, — лениво произносит он. Пальцы замирают над струнами ровно в тот момент, когда Марьяна в кадре рассуждает о комарах и называет Гецати горячим. Глаза Матвеева закатываются так демонстративно и глубоко, что удивительно, как еще с обратной стороны черепа не вылезли. — Ей стоило надеть декольте еще глубже. Тогда бы, может, и сработало.       — Ревнуешь? — Костя хрипло смеется и крепче сжимает ногу Димы, собираясь придержать, если вдруг тот решит смачно ударить его по лицу в отместку за такое предположение.       — С хрена ли? Это ведь сейчас я рядом с тобой сижу, а не она, — Дима только фыркает и вновь начинает брынчать. Гитара в его руках идеально справляется с ролью отвлечения и щита, которым можно отгородиться от Кости. Крышка закрывается практически беззвучно. Костя наклоняется и ставит ноутбук на журнальный столик. Больше эта вещица ему не нужна, куда больший интерес представляет то, что прямо сейчас происходит в этой комнате. В его гостиной. В его квартире. Рядом с этим невозможным мальчишкой, у которого взгляд такой снисходительный, словно он уже давным-давно познал весь смысл жизни и теперь смотрит на всех свысока.       — Недолго осталось, Дим, — слова звучат тихо, разбавляемые хриплыми нотками голоса. Матвеев их слышит. Тяжело вздыхает и с явной неохотой отставляет гитару в сторону, чтобы не мешалась. Смысла в ней больше нет, поговорить все равно придется. Он скрещивает руки на груди, и из-за этого простого жеста растянутая футболка с его плеча сползает ниже, обнажая бледную кожу, натянутую поверх острых ключиц. Он прекрасно знает, какой эффект производит на сидящего рядом мужчину, судя по тому, как у Кости дергается кадык.       — Знаю, но от этого не легче, — он хмурится, сводя брови на переносице. Задумчиво жует внутреннюю сторону щеки, снова вздыхает и смотрит на Костю. — Я задолбался. Лучше бы подошло слово «устал». Или «выдохся». Смертельно вымотался? Потерял всякий интерес к происходящему? Диме не хочется еще глубже утопать в огромном количестве синонимов и чаше самобичевания, что ядовитой кислотой давно уже булькает на разведенном костре. Дима и удовольствие-то получал от силы первую пару недель. Дальше сценарий пошел по накатанной, и от этих примитивных споров, срачей и вечной ругани ему откровенно блевать хочется.       — Иди ко мне. Костя не требует, не просит — приглашает. Руку протягивает с распахнутой ладонью и пронзает своим взглядом, в котором, как и всегда, одно только ледяное спокойствие. Дима ему в такие моменты завидует, потому что сам так не умеет. Притворяться, изображая безразличие — да. Сохранять невозмутимость — нет. Он мешкает немного, но руку в ладонь Кости все-таки вкладывает. Резкий рывок отрывает его от дивана, тело под чужим давлением по инерции движется вперед и тормозит, лишь когда крепкие руки обвиваются вокруг талии и сжимают. Дима хмыкает, знакомым движением опускается на бедра Кости, вдавливая в мягкую обивку дивана. Длинные шорты на нем чуть задираются, обнажая колени, а футболка предательски ползет еще ниже. Пора бы завязывать с ношением домашних шмоток, которые открывают больше, нежели скрывают, но Диме в них удобно. От строгих пиджаков, рубашек и пальто он устал.       — Хочешь об этом поговорить? — Костя не делает ничего, что Диме бы не понравилось. Не лезет с расспросами в душу, не давит и не настаивает. Как и всегда, дает ему самому право решать. Только успокаивающе поглаживает длинными пальцами кожу спины, проскользнув под тонкую ткань футболки. Эти касания теплые и нежные, почти невесомые, а оттого еще более волнительные. Диме нравится игра на контрастах. Нравится, что Гецати умеет быть грубым и настойчивым, когда того требуют обстоятельства или хочется самому Диме. Или же, как сейчас, умеет быть нежным и ласковым, как прирученный хищный представитель семейства кошачьих. Кто у него там на родине обитает? Барсы? Костя на них похож. Дима хмыкает и улыбается собственным мыслям. Руки закидывает на широкие крепкие плечи и чуть сжимает, чувствуя, как под его касаниями напрягаются мышцы. Рельеф идеальный даже на ощупь, а Дима и не сомневается — видел это тело без одежды уже много раз. Что сказать, он везучий малый.       — О чем именно поговорить? — он склоняет голову так, что темные пряди волос падают на лоб и чуть прикрывают глаза. — О том, что скоро нас все спалят уже? И так косо смотрят на каждом голосовании.       — Думаешь, мы зачастили с десятками? — Костя издает смешок. Раскатистый вибрирующий звук проносится по горлу, и Дима откровенно залипает.       — Ага, как-то слишком быстро от хейта дошли до стадии взаимного обожания, — Дима криво улыбается, вспоминая лица остальных, когда он в очередной раз ставит Косте десятку. Плевать, что они думают, но наблюдать за их удивлением забавно. Им ведь невдомек, что напряжение, сквозящее между Гецати и Матвеевым в первых выпусках, всего лишь умело выстроенный спектакль на двоих. Пыль в глаза, отвлекающий маневр, сработавший превосходно. Диме самую малость любопытна реакция коллег, да и всех зрителей, если бы те узнали, что после первого испытания, оперативно скрывшись от назойливых глаз съемочной команды, они грязно зажимались за домом, признанным бесовским. И не инкубы или суккубы, или еще какая-нибудь потусторонняя демоническая хрень виноваты в желании Димы целоваться с Костей. Оголодавшим кошаком лезть на него, шипеть и царапаться, на ухо выпрашивая еще больше прикосновений. Потрахаться, конечно, не получилось, время поджимало, но удовольствие все равно было отменным.       — Проведешь мне уроки китайского? — Костя продолжает улыбаться, тянется вперед, но не целует, а лишь проводит губами по поджатой челюсти Димы. Плавно спускается ниже, задевая чернильные узоры на шее. Вроде все уже давно видел и успел изучить, а все равно ему нравится скользить языком по татуировкам. Оставлять мокрый след на ровных тонких линиях, что ярким рисунком украшают гладкую кожу чернокнижника. — Как будет семь?       — Ци, — Дима запрокидывает голову назад, подставляя шею под требовательные касания. Губы у Кости мягкие и горячие, а щетина колется, оставляя покраснения. Под татуировками засосов не видно, а жаль, Костя как-то сказал, что ему нравится помечать Диму таким способом. Матвеев письмена на своем теле обожает, но в редкие моменты думает о том, чтобы свести их. Самому интересно увидеть, как алые бутоны синяков распускались бы на его коже. — Хочешь влепить мне семерку в следующий раз?       — Как бы я посмел? — Костя снова смеется, Дима снова вздрагивает от этого раскатистого звука. Позвоночник простреливает колючей дрожью, что ползет по коже и теряется в районе задницы. Дима ерзает, чувствуя под собой наливающийся тяжестью стояк. Он не хочет и дальше думать об оценках, рассуждать о голосовании и забивать голову всяческой херней, которая не стоит и крупицы потраченного на нее времени. Дима прикрывает глаза и в красках представляет другое: с каким удовольствием будет насаживаться на член Кости, если от бестолковых разговоров они все-таки дойдут до каких-то действий.       — Могу научить другому, это полезнее будет, — Дима смотрит на Костю, наклоняется и потирается носом о скулу мужчины. Вдыхает запах, присущий только Гецати — пряная смесь трав и нотка чуть горчащего парфюма. — Гао Фу Шуай, — он произносит это тихо, чуть двигая бедрами, совершая поступательное движение, имитирующее толчок. Пальцы Кости впиваются в кожу сильнее, сдавливают бока так, что наверняка следы останутся. Собственная одежда начинает жутко раздражать, и Дима, на мгновение отстранившись, рывком стягивает с себя футболку. Та смятой тряпкой летит куда-то в сторону, а Матвеева рывком возвращают на место, прижимая к крепкой груди.       — И что это значит? — Косте, кажется, и правда интересно. Ему нравится китайская культура в контексте того, что она многое значит для Димы.       — Мужчина мечты, — с пухлых губ срывается хмыканье, что моментально перекрывается протяжным стоном. Потому что Костя голодным поцелуем накрывает шею в том месте, где бешено бьется пульс. А следом широкая ладонь Гецати сжимает член Димы сквозь ткань шорт. Ощущения несравнимые с контактом без одежды, но лучше так, чем ничего. Дима готов потерпеть. — Хочешь, буду всегда называть тебя так?       — Льстить собираешься?       — Всего лишь констатирую правду, — Дима крепко жмурится, позволяя разноцветным пятнам удовольствия мелькать на обратной стороне век. — Или могу говорить тебе Лао Гун, — он не сдерживается и смеется, чувствуя, как ладони Кости щекочущими движениями оглаживают бока. — Обращение «муж» тоже не нравится? Ты такой придирчивый. Костя не отвечает, слишком занят, пока губами скользит по гладкой коже, испещренной узорами. Ни одного сантиметра не пропускает, влажный теплый след везде оставляет и, отстранившись, дует на него. Предательские мураши бегут по коже, и Дима распахивает глаза, чтобы в ту же секунду утонуть в темном взгляде напротив. Чёрт, как же ему это нравится. Сидеть вот так на бедрах Кости, прижиматься к нему близко-близко, чувствуя исходящее от мужчины тепло. Ощущать прикосновения широких крепких ладоней и губ, заставляющих все тело гореть огнем. Дима просто максимально расслаблен. В максимальном комфорте. В максимальном доверии к этому человеку, что смотрит на него внимательно, считывая малейшие реакции.       — А ты меня осетинскому научишь? — внезапно спрашивает Дима, подавшись вперед и своим лбом прижимаясь ко лбу Гецати. Тот удивленно хмыкает.       — Он не такой насыщенный и интересный, как китайский.       — Да брось, я же слышал, как ты на нем говоришь, — Дима улыбается широко, вспоминая Костю, наматывающего круги по квартире, пока по телефону говорит с родными. И незнакомо звучащие слова, слетающие с его губ, у Димы всегда вызывают праздное любопытство. — Например, как будет солнце? — Матвеев спрашивает первое, что приходит на ум.       — Хур, — Костя отстраняется и, прищурившись, смотрит с интересом, ожидая продолжения этих увлекательных уроков китайского, плавно перетекших в уроки осетинского. Самому даже непривычно немного, он отвыкает, когда долго на нем не говорит.       — А десять?       — Дæш, — незнакомый, чуть приглушенный звук, похожий на сдавленное «а», из уст Кости звучит мягко.       — Дæш, — повторяет Дима и едва не мурлычет, сам сейчас напоминая большого кошака, пристроившегося на коленях хозяина. — Поставишь мне дæш на следующем голосовании? — подается вперед, задом потираясь о твердый член Кости. Гецати, вопреки ожиданиям, на провокацию не ведется и сохраняет невозмутимость. Смотрит на Диму задумчиво, а на дне глаз черти победные танцы вокруг костра устраивают.       — А ты заслужил? — серьезно спрашивает он, за что тут же получает ощутимый укус в плечо. Зубы Димы даже сквозь ткань футболки оставляют на коже Кости отпечаток, который быстро рассеивается. Жаль, Костя не против ходить с отметинами Димы подольше. Под черными рубашками и строгими пиджаками их никто не увидит, но из-за этого их маленькая тайна волнует еще больше.       — Не заслужил, а насосал, давай уже откровенно, — Дима фыркает и закатывает глаза. Но не успевает ляпнуть еще какую-нибудь пошлость, потому что Костя руками подхватывает его под задницу и рывком опрокидывает на диван. Нависает сверху, удобно устраивается между раздвинутых ног и рукой упирается в спинку дивана, чтобы сохранить равновесие и всем весом не навалиться на Диму. А Матвееву, судя по шальному блеску карих глаз, происходящее нравится. Это своеобразная игра, доставляющая ему удовольствие — дразнить Костю, откровенно нарываться, чтобы потом наслаждаться реакцией.       — Ты такой сексуальный, когда так хмуришь брови. Неудивительно, что все люди на испытаниях так и хотят тебя потискать, — Дима не сдерживается, вбрасывает капельку яда, потому что… в самом деле, надоело уже. К Гецати вечно все лезут, обнимаются и рыдают, как в жилетку для слез. Круто, конечно, что Костя располагает к себе и помогает участникам ненадолго ощутить присутствие умерших родных, но… Бля, Диме надоело чувствовать на нем чужой запах. Это раздражает. Внутри что-то неприятно скребется. Острыми когтями проводит по ребрам и высовывает морду наружу чувство, которое Дима привык от себя отгонять как можно дальше, но оно все равно приходит и напоминает о себе. Бесит до жути.       — Кость, — он зовет тихо, ладони кладет на колючие щеки и чуть сжимает, заставляя Гецати посмотреть на себя. Словно тот и так не проводит каждую свободную минуту своего времени, разглядывая Диму. — Ты же сразу скажешь, если я надоем тебе, да?       — Совсем с ума сошел? — Костя хмурится, понимает, что с играми на сегодня покончено. Отклоняется назад, принимая сидячее положение, и снова тянет Диму на себя. Только на этот раз устраивает его рядом и обхватывает предплечья, успокаивающе поглаживая их большими пальцами. — Знаешь ведь, что не надоешь. Дима бы рад согласиться, кивнуть и сделать вид, что верит безоговорочно. Но внутренние демоны щедро подкармливают семена сомнения и неуверенности, поливают их, возводя хрупкие ростки. Диме хочется их затоптать грубой подошвой своих ботинок. Просто расслабиться и пойти дальше, не думая о том, что происходящее в его жизни временно. Что человек, рядом с которым впервые за долгое время он чувствует себя на своем месте, не уйдет просто так, не исчезнет.       — Тогда скажи это, — произносит совсем тихо, удивительно, как Костя вообще слышит. Гецати улыбается. Знал бы кто, что этот хмурый с виду мужчина умеет так улыбаться, точно бы больше не отлипли от него, хвостом бы ходили. Но проблема в том, что улыбается так Костя только рядом с Димой.       — Уаржын дæ. Вау. Эффект от двух коротких слов, как и всегда, просто головокружительный. Одна из немногих фраз, что Дима запомнил, и намертво запечатал в темном уголке своих мыслей, чтобы раз за разом возвращаться к ним, когда становится особенно хреново.       — Я тебя тоже, — отвечает он и чувствует, как уголки губ непроизвольно ползут вверх, выдавая его с потрохами. Матвеев издает приглушенный звук, похожий на болезненный стон, когда Костя обнимает его и сжимает так сильно, что кости трещат. Но Диме нравится. Диме все еще чертовски в кайф вот так сидеть в коконе тепла и заботы. Уроки иностранного и не совсем иностранного оказываются на удивление увлекательными.