Игра окончена

Игра окончена. Вокруг какие-то громкие крики, шум, писк, запах гари и гудение дефибрилляторов. Звуки никак не могут пробиться сквозь пелену, этот белый туман, что обволок разум. Окончена. Всё — окончено. Он жмурится. Кажется, что свет этих ламп сейчас его ослепит. Конечно, это невозможно — он каждый день под ними работает, с чего бы теперь им вдруг стать смертельно яркими? Но он не может открыть глаза, жмурится изо всех сил. А вдруг всё-таки получится заснуть, проснуться и с облегчением понять, что это был обычный ночной кошмар? В панике щипает себя за руку. Облегчения не наступает. Боль приходит — с запозданием, как и любая реакция сейчас, но приходит. Пронзает тело током. Лучше бы он сел на электрический стул. Лучше бы его гвоздями прибили к стене. Лучше бы… Писк становится громче. Ему хочется только кричать — он никогда не чувствовал себя так после неудачных операций. Никогда в жизни, блять, он так не реагировал на… — Время смерти — 22:54. Голосу анестезиолога удается пробиться сквозь туман. Писк становится невыносимым. — Да снимите вы уже датчик, — бормочет он зло, сдерживая желание заорать так, чтобы разорвало легкие. Сам открывает глаза, делает шаг, срывает с пальца пациентки пульсоксиметр. Пациентки. Уже — разве что пациентки морга. — Андрей, ты поаккуратнее, — бросает ему анестезиолог, и эта фраза становится последней каплей. Сосуд переполняется, но Андрей ничего не может сделать. Он стоит, смотрит на её бледное лицо, похожее на какую-то восковую маску, и ничего. Не может. Сделать. Даже закричать. Сжимает ладонь в кулак. С такой силой, что ногтями рвет нижнюю перчатку. Снимает обе пары, бросает их в урну с каким-то отчаянием, но не может сдвинуться с места. Её лицо — смотрит как будто с укором, хотя как, о чем может идти речь, если она мертва? Ему что-то мешает — как будто странный, неприятный шум на фоне, действующий на нервы, — а он продолжает смотреть на бледные, пересохшие губы, и не понимает, что именно мерной дробью бьет по мозгам. — Андрей Владимирович, — зовёт его медсестра, и он вдруг понимает. — Ребенок здоров, всё в порядке. Девочка. — Да, — он лишь кивает, — знаю, что девочка. Медсестра как-то странно на него смотрит, а потом передает ребенка неонатологу. — Андрей Владимирович? — подходит к нему, касаясь плеча, и он вздрагивает, оборачиваясь на неё с ужасом в глазах. В ушах все ещё стоит этот гребанный писк датчика. Мы поняли, что она мертва и у неё нет пульса, не мог бы ты заткнуться к чертовой матери? — Всё нормально? — Надо… Надо ему сообщить, — он облизывает губы и наконец вслух произносит ту мысль, что висит над ним, как дамоклов меч. Высказав её, он будто обрубает веревку, и меч падает ему на шею — но он не чувствует боли. Просто возникает осознание, что с этой тяжестью ему теперь придется ходить всю оставшуюся жизнь. Хоть бы она была покороче. — Андрей Владимирович, я не имею таких полномочий, — она в растерянности качает головой. — Нет, вы можете попросить Артема Евгеньевича, но я думаю, что супруг больше доверяет врачу, чем анестезиологу… — Конечно, — отвечает лаконично, глядя на свои руки. Теперь ему кажется, что все годы работы прошли впустую. Все успешные операции были лишь удачей, и только этот вечер показал, какой из него на самом деле хирург. То есть — никакой. Жена лучшего друга только что умерла на операционном столе, и это он держал в руках скальпель. И он ничего не смог сделать. Делает глубокий вдох, потом выдох, и снова вдох. Снимает одноразовый халат, маску и шапочку, выходит в стеклянные двери, машинально моет руки. На запястье откуда-то находятся несколько капель крови, и он трет это место так долго, что оно становится красным уже от раздражения. Если он сейчас ещё и увидит её кровь — он точно сойдет с ума, — мелькает у него в голове. — Вы ничего не смогли бы сделать, — операционная медсестра выходит за ним, опирается плечом о стену и смотрит с искренним сочувствием. Анечка. Анна Михайловна. Он всегда благодарен ей за помощь — и сейчас она как нельзя кстати. Умеет подобрать нужные слова. — Вы и сами видели, Андрей Владимирович, ну никак нельзя было её спасти, не на данном этапе, мы сделали всё, что было в наших силах. Мужчина лишь кивает. Он смотрит на себя в зеркало, изучает свой хирургический костюм, словно видит его впервые. За его спиной — стеклянные двери в широкий коридор оперблока, который ведет обратно в отделение. В отделение, где его уже почти час нервно ждёт лучший друг. Ждёт, конечно, с хорошими новостями — потому что переживает больше, чем переживал бы за себя. В коридоре — темно. Там много окон, но свет включается автоматически — когда кто-то выходит. Пока никто не выходил. Вдалеке слышится детский плач. Андрея передергивает. Он закрывает глаза, снова дышит. Его начинает мутить. Теперь ему кажется, что он принял чересчур равнодушный вид, но что-то внутри него оборвалось, и он пока не в состоянии испытывать более сильные эмоции. В конце концов девушка, что ещё лежит на операционном столе и смиренно ждёт, пока её заберут в последний путь, — тоже для него не просто пациентка. Вместе с ней и Костей они отмечали предыдущий Новый год, с ними же ездили в горы, с ними часто собирались посидеть в баре — до её беременности, конечно. И просто невозможно поверить, что девушка, которая ещё два месяца назад сидела у Андрея в гостях в объятиях мужа и радостно рассказывала о том, что она уже успела купить для их малышки, теперь… не дышит, потому что остановилось её сердце. Невозможно поверить, что она мертва. — Ладно. Пора, — говорит хрипло. Анна Михайловна кивает и смотрит ему вслед. Знает, как ему тяжело, но не решается идти за ним. В коридоре оперблока холодно. Словно какие-то больничные призраки почувствовали, в какую из операционных пробралась смерть, и прибыли вслед за ней — заканчивать её дело. Андрей поводит плечами, отгоняя эти глупые мысли. Машинально прикладывает карточку к замку возле двери, слышит щелчок и выходит. Здесь уже теплее. Но чем он ближе — тем сильнее ему хочется обратно, в холод, даже на улицу, в снежный январь, лишь бы не… Дверь отделения. Пять шагов, четыре, три. Он наизусть знает, сколько идти от третьей операционной до поста медсестер. И для чего все эти годы работы? Чтобы однажды зимним вечером, когда ему доверили самое ценное, он доказал, что не пригоден? — Андрей, — Костя выдыхает почти с облегчением, когда видит, что врач направляется к нему. Но тут же напрягается снова — мрачное лицо друга говорит о многом. — Всё в порядке? — он встает с дивана, на котором пытался сидеть весь тот час, что ждал. Ожидание было невыносимым: он наматывал круги по этому широкому коридору, от стен которого уже начинало тошнить, а сидеть без дела не мог и вовсе. Хотелось лезть на стенку от отчаяния и неизвестности. Музыка, книги, новости — не помогало ничего. Все его мысли были об одном, а ожидание настолько давило, что Константин почти прогибался под его весом. Медсестра в отделении пыталась отвлекать мужчину разговорами, но и у неё были дела, поэтому в конце концов он снова остался один на один с этой тревогой, которая побивала все рекорды. И вот — Андрей стоит перед ним, но даже сейчас Костя не может расслабиться. — С девочкой всё хорошо, здорова, завтра сможешь её увидеть. Пока её отдали неонатологам, — голос врача звучит непривычно безжизненно. Ему тут же хочется ударить себя, потому что он намеренно начал с самого простого. Костя смотрит на него с ужасающим непониманием. — Хорошо, спасибо, а Лиза-то где? — спрашивает нетерпеливо. Андрею едва удается удержаться от лаконичного «в морге», но он понимает, как это прозвучит для друга. Как выстрел в грудную клетку, прямо в сердце. — Лиза… Послушай, Кость, — он облизывает губы, складывает руки в замок и видит, как мужчина перед ним бледнеет. Андрей никогда не видел своего друга в таком состоянии, и это пугает. — Мне очень жаль, и мне очень тяжело тебе об этом сообщать, пожалуйста, пойми правильно, что мы… — Что с ней? — голос внезапно становится осипшим. Хирурга такая реакция вводит в ступор. — Андрей. Не молчи. Что с Лизой? — повышает голос и каждое слово так выделяет, что оно отпечатывается в воздухе вокруг них ярким неоном. Константин знает, что случилось, сам понял, не идиот, — но он просто не хочет в это верить, и поэтому готов спросить ещё тысячу раз, если на свой тысяча первый вопрос услышит другой ответ. — Её мы не спасли. Извини. Мне правда жаль, мы сделали всё, что можно было сделать в этой ситуации… — он продолжает, но видит, что Костя его уже не слышит: садится обратно на диван, потому что ноги буквально подкашиваются. Смотрит прямо перед собой широко распахнутыми глазами и ничего не видит. — Господи, — шепчет, словно не верит, а потом поднимает вполне осознанный взгляд на Андрея. В его глазах столько беспросветной боли, что врач тут же ощущает укол под ребра. Эта боль — как густая черная жидкость, которая булькает и отравляет всё вокруг. И именно такой болью сейчас наполняется доверху Костя. — Нет, серьезно? Но как? Я не… Почему? — Эклампсия и сильное кровотечение, мы… — Выброси ты эти медицинские термины, — мужчина снова встает, кажется, обретая способность говорить. Его голос наполняется тихой, бессильной злостью. — Лучше ты мне сам скажи, как ты… Как ты мог такое допустить? В его карих глазах столько отчаяния, что Андрею хочется прямо сейчас в нём утопиться. Андрей отшатывается назад, словно эти слова силовой волной толкают его в грудь. Теперь он понимает, что именно эта фраза будет висеть над ним, именно эта и никакая другая. Как ты мог такое допустить? Я доверил тебе самого ценного человека — а ты отпустил его руку, позволяя ему рухнуть вниз с обрыва. Андрей смотрит на друга с нескрываемым ужасом, и тот, видимо, замечает, потому что немного смягчается. Он говорит это на эмоциях. Ему нужно найти того, кого можно обвинить в случившемся, но он отойдет — и извинится. Андрей пытается убедить самого себя — но понимает, что как раньше уже ничего не будет. Никогда не сможет быть. — Я не… Как ты можешь такое спрашивать, я ведь сказал… — начинает бормотать хирург, но Константин уже не слушает. — Я могу её увидеть? — спрашивает он вдруг, потирая переносицу, чтобы скрыть выступившие слезы. Они жгут глаза похлеще огня. — Лизу? — глупо спрашивает Андрей: то ли чтобы оттянуть момент, то ли правда не понимает, потому что разум затуманен тревогой. Костя смотрит на него, как на идиота. — А кого ещё? — У тебя родилась дочь. — Дочь, — он повторяет так, словно впервые слышит о том, что у него должен был родиться ребенок. — Лучше бы Лиза осталась жива, а не та, кто будет всю жизнь мне о ней напоминать… — Костя… — сердце Андрея пропускает удар от таких слов. Он знает — это эмоции. Константин сам потом пожалеет о сказанном. Но пока слишком тяжело принять этот факт. — Так можно я её увижу? Мою жену, — перебивает мужчина. На лице — вся боль, которую только может испытывать человек, но он даже слезы в себе держит. — Вообще… — Андрей хочет возразить, потому что пока что это невозможно по правилам больницы, но у Кости такой несчастный вид, что ему просто нельзя отказать. Ощущение, что, потеряв единственную возможность проститься, он может прямо тут рассыпаться. — Да, можешь. Пойдем. Они идут. Снова холодный коридор, и звук шагов эхом отражается от стен, рассыпаясь по всему оперблоку. Андрей видит состояние друга и ощущает истощающее бессилие от того, что совсем ничего не может сделать, чтобы хоть как-то ему помочь. Ты свою помощь уже оказал — хватит на этом. Осознание больно ударяет в висок, словно кто-то проводит лезвием по только затянувшейся ране. — Тебе будет легче, если ты выпустишь эмоции. Поплачь, — говорит он вдруг. Костя лишь кивает. Они наконец подходят. Аня и Артем Евгеньевич все ещё здесь, как и две другие медсестры. Они пытаются возразить, но видят лицо Андрея и замолкают. Он дает Косте шапочку, одноразовый халат и маску, неровным голосом просит всех выйти из операционной и позволяет другу войти туда, оставаясь снаружи. Встает спиной к операционной, чтобы через стекло не видеть, что там происходит. Он посоветовал Косте плакать, но понял, что сам не готов увидеть его слезы — никогда в жизни он не видел, как Константин плачет. Анна Михайловна подходит к нему и осторожно спрашивает, как отреагировал муж. — Сами видите, — он невесело усмехается. — Тяжело. — Объясни ему только, как обстояла ситуация. Чтобы нам не прилетела повестка в суд, — просит его анестезиолог. Конечно, ему проще говорить с таким безразличием: ещё один мёртвый безликий пациент из огромного списка. Артем иногда даже их имен не знает. — Он был очень к ней привязан. Я не представляю даже, что он чувствует, — признается вдруг Андрей. Тут даже Артем снисходит до сочувствующего взгляда. — Всегда есть вероятность смерти при родах, надо к этому быть готовым. Если бы они раньше… — Не смей так ему говорить. Вот только попробуй, — Андрей поднимает на него злой взгляд, в котором бушуют молнии. Тот удивлённо вскидывает брови: не ожидал такого грубого тона. — У тебя есть жена? Дети? — Нет и нет. — Тогда попробуй просто понять, что невозможно, блять, быть к этому готовым, — он бьет ладонью по раковине, чувствуя, как по телу растекается боль. — Если сейчас ты скажешь ему, что он не сделал чего-то, что мог сделать, чтобы избежать её смерти, он будет винить себя до конца жизни. Просто попробуй это понять и помолчи. — Не помню, когда мы с тобой переходили на повышенные тона, но я тебя понял, — Артем холодно усмехается, снимает хирургический костюм и выходит из предоперационной. Анна лишь беспомощно наблюдает. — Он что-то говорит ей, — замечает вдруг, глядя Андрею за спину, и для него эти слова — очередной болезненный удар в грудную клетку. Настолько болезненный, что на несколько секунд перехватывает дыхание. — Не ей. Просто говорит с ней, — Андрею почему-то важно это подчеркнуть. — Она же его не слышит… Анна Михайловна не отвечает, лишь продолжает смотреть. — Может, ему хватит? — спрашивает она вдруг осторожно. — Достаточно уже настрадался, нельзя так долго одному, с ней… — Можете вы… ему сказать? Анна лишь кивает и подходит к дверям, которые тут даже раздвигаются перед ней. Андрей почти не слышит: снова погружается в белый туман. Ему так тяжело, как давно не было. Он слышит шаги, и ему приходится обернуться. Глаза у Кости красные, и Андрей не может на это смотреть. — Идем? — спрашивает, забирая из его рук халат и маску. Тот медленно кивает, а потом вдруг подходит и обнимает друга. Его руки чуть дрожат, он сдерживает слезы и просто обнимает его крепче. Андрей в первые секунды даже отреагировать не может — просто стоит, руки по швам, словно его заморозили. А потом наконец находит силы обнять в ответ. Поглаживает по спине, пытается смягчить боль, хоть и знает, что не способен, и слышит, как выходит в коридор Анна Михайловна — чтобы не мешать им. Он знает, что им надо бы идти, ему — решать вопросы, разбираться, заполнять документы, Косте — попытаться пережить ночь. Но никто не двигается. — Извини меня пожалуйста, Кость, — он начинает бормотать, — я знаю, что ты мне доверился в экстренной ситуации, а я подвел, но здесь правда… — Не надо. Я знаю, — его голос хриплый, но уже спокойный. Андрей прерывисто вздыхает. Лиза умела успокоить его даже в самых сложных ситуациях — неужели и сейчас на него так подействовал просто её вид? — Я тебя не виню. Это было бы глупо. Спасибо… Просто спасибо тебе. Я ведь знаю, что ты не дал бы ей умереть, если бы мог. И Андрею становится легче — в ту же секунду. Настолько, что на глазах выступают слезы. Ему сразу становится проще дышать, хочется жить, хочется чувствовать — но темным колпаком накрывает мысль о человеке за стеной, который уже не может ни дышать, ни жить, ни чувствовать. И радость притупляется. Андрей мягко хлопает Костю по плечу, шепчет «Я рядом», и поднимает взгляд в потолок. Может, таков план? Зачем-то ведь это должно было случиться? Его руки уже не кажутся ему настолько бесполезными. Как и его жизнь. Костя отстраняется и снова начинает плакать. Беззвучно, словно не позволяет выйти всем эмоциям, но Андрей видит его слезы, и его тоже пробивает. И они стоят в этой предоперационной комнате с тусклым освещением, коридор заливает лунный свет, а им не нужно никаких слов, чтобы понять, что этот злополучный вечер изменит их жизни безвозвратно. И как прежде уже точно ничего не будет — но это и не плохо, ведь в одну реку нельзя войти дважды, потому что течение всегда сменяет воды. Эта мысль приносит некоторое облегчение, и Андрей наконец выдыхает всё накопившееся напряжение, — впервые за этот вечер.