funeral

легкий ветер приносит горьковатый, но довольно приятный запах из близлежащего леса, под ногами хрустят ветки и листья, выгоревшие на солнце. но вся эта яркая трава, деревья и красивый, словно с тех самых фото из интернета, закат, кажется, совсем не спасает от мрачности это место. вокруг много памятников. какие-то самые обычные, непримечательные, какие-то с замысловатыми узорами, а какие-то больше походят на целые монументы, вроде тех, что стоят в городах и посвящены историческим деятелям, но во всех есть что-то общее. и это что-то — лица людей, смотрящие с этих плит, даты и имена. могилы, кажется, со всех сторон окружают, навевая страх и ужас, а ицков этого будто и не замечает. он устало костяшки пальцев перебирает, одежду теребит, пока сережа держит лопату.  здесь всегда холодно: и утром, и днем, и летом, и зимой — вряд ли в таком месте вообще может быть тепло и уютно. тишина надгробий все же немного пугает, режет уши равносильно металлу. дима тогда впервые прикинул, как неудобно vcc-обнал не на ру мп выводить. как на salem’е ебаться заебывает, как майс от всего этого своим лицом и одеждой блядской отвлекает. причем отвлекает серьезно — трется о него невпопад, постоянно мямлит что-то, пока ицков усердно копает. ломка уже сто раз пройти успевает, сменяясь животным голодом, когда сережа в очередной раз его задевает.  — нам нахуй не надо, дим… мы от аптеки и так отмену словим, — сережа разгоряченно на ухо шепчет, заставляя чужую кожу покрыться мурашками, и прижимается сзади, руки спуская к дизайнерскому ремню. дима мельтешить продолжает, ускоряется, лишь бы докопать, но уже даже не ради дозы, а чтобы просто забыть об этом и не быть падким на провокации сережи.  сережа руками его всего обвивает, до запястий доходит, заставляя выронить лопату из рук. пока ицков пытается высвободиться из чужих рук, майс ему шепчет что-то успокаивающе, лишь бы активность и бдительность друга унять. сам приход словил, не соображает совершенно, значит и дима не должен.  ицков холодные руки на талии чувствует, что верх чуть приподнимают, оголяя белую кожу и ювелирно ее обходя. а у димы язык заплетается — то ли наркота виновата, то ли горячее дыхание в шею. кай голову запрокидывает, дыхание переводя, пока чужие губы по собственной шее блуждают. непонятно даже, почему сережа сжимает его так сильно: пытается прижаться ближе, ибо от прихода либидо подскочило, или боится так, что собой обездвижить пытается. ицкова грубо разворачивают к себе лицом и резко вжимают в дерево, не давая ни секунды сообразить, что вообще происходит. майс руку за его голову запускает, ниже спускается, к шее, надавливая на кадык. на себя смотреть заставляет, чертенок. — дим, — сережа прямо в губы ему шепчет, первую гласную в имени протягивая, — дима, почему я так долго жду? в моменте обоим жарко становится, несмотря на то, что температура на улице даже отметку в десять градусов не переступает, а у димы внутри все будто вскипать начинает, и неясно из-за чего именно: из-за злости, что его вот так просто зажали, из-за поднявшейся от прихода температуры или из-за возбуждения, от которого парня уже поколачивать начинает, — но ясно то, что во всем из этого сережа виноват. — да потому, что ты постоянно в трусы мне залезть пытаешься, — теперь парни меняются местами и уже ицков прижимает парня к дереву всем телом, — сбиваешь. впиваясь, словно лев в ослабленную косулю, в губы сережи, кай пальцем на его подбородок надавливает, тянет вниз, заставляя открыть рот и пропустить язык внутрь. потом рука на затылок переходит, пропуская пряди волос сквозь пальцы, после сжимая их, но не чтоб больно сделать, а просто чтоб голову в удобном для издевательств положении зафиксировать. ицков покусывает губы майса, хаотично сталкивается своими зубами с его, не церемонится совсем. — сереж, — дима в точности слова и действия парня несколько минут назад повторяет, — сережа, а почему тут пусто? и правда пусто. парень перерыл всю землю вокруг дерева, настолько глубоко клад никто никогда не закапывает, это никому нахуй не нужно. есть только две возможные причины: либо барыга уебок, либо у сережи очень хорошее настроение. кай от губ влажную дорожку до шеи оставляет, полностью сосредотачиваясь на ней. несильно — по крайней мере, ему самому так кажется — кусает, оставляет следы красные, кадык вылизывает. — пошутил я, — майс посмеивается, то ли от щекотных прикосновений под одеждой, то ли от того, что собственная шутка в этом состоянии настолько забавной показалась, — оно не тут, дальше. — а за пиздеж в рот возьмешь? — дима тоже шутит, голову парня отпускает, но только для того, чтоб сесть на ближайшую ограду и подтянуть его к себе за рукав. ицков снова к лицу прилипает, только в этот раз менее активно, чем раньше. поцелуи мокрые оставляет на щеках, в уголках рта — устал, да и майс все меньше инициативы проявляет, только изредка смыкает губы, языком еле шевелит, но рука продолжает нагло лезть под ремень, от чего дима только улыбается в поцелуй. теперь уже сережа разрывает поцелуй, встает коленями на холодную землю и ближе к каю подползает. на его лице улыбка красуется, по всей видимости от того, что весь день он безуспешно пытается в трусы парня залезть, а сейчас этот парень сам перед ним сидит и напряженно ждет, пока майс справляется с ремнем. руки трясутся, дыхание постоянно сбивается, перед глазами все плывет, но с ремнем покончено, как и с ширинкой надоедливо-тугой, которую даже сам дима мог расстегнуть с трудом. сережа только голову поднять хочет, посмотреть на лицо димы сейчас, но его действия пресекают толчком головы ближе к паху и коротким «быстрее» откуда-то сверху. майс к ткани тонкой ртом припадает. широко мажет языком, обводит член на нижнем белье, потом снова невпопад по ткани проходится — и все время украдкой на ицкова смотрит, пока не решается на что-то большее, чем просто петтинг. точнее, не сам решается, его на это снова сподвигает низкий голос сверху, гласит не медлить, ибо низ живота начинает сладко тянуть от отсутствия должной стимуляции. руки перемещаются на бедра димы, а сережа подцепляет резинку трусов зубами, отодвигая ее и обнажая член парня. тот лишь выдыхает шумно, когда майс берет головку в рот, будто на пробу, обводит ее языком и сразу выпускает, дразня. кай запускает руку в волосы парня, пока он наклоняет голову, язык высовывает блядушно и по члену проходится несколько раз. потом снова липнет к головке, уздечку обводит по кругу, вдоль уретры мажет, оставляет мокрые поцелуи на головке и по всей длине, слушая тяжелые вздохи димы. прохладный ветер теперь совсем по-другому ощущается — он лишь дополнительно стимулирует плоть, мокрую от смеси слюней и естественной смазки, пока майс пытается самое удобное в данной ситуации положение занять и, кажется, совсем забывает о том, чем нужно сейчас заниматься. благо длится это секунд десять, после чего сережа, будто извиняясь, член сразу на половину берет, начиная совершать поступательные движения вверх-вниз, но рука сверху на голову давит, заставляя насаживаться глубже, до тех пор, пока парень не упирается носом в чужой лобок. дима стон тихий, но явно слышимый для обоих выпускает, второй рукой нежно скользит от кисти до плеча парня и начинает самостоятельно его в нужное русло направлять, задавая свой темп. абсолютно неважно, что головка уже в заднюю стенку горла упирается — каю откровенно похуй, а майс знает, что нужно просто горло расслабить и дать члену пройти глубже. в такие моменты сережа готов благодарить бога за отсутствие рвотного рефлекса, но в этом смысла уже нет. бог отвернулся от него еще, наверное, в тот момент, когда он сюда за кладом приехал. дима лишь смотрит завороженно на все это и убирает руку от макушки майса, но только для того, чтобы за подбородок поднять его голову на себя, несильно ударить пару раз по щекам и запустить большой палец в рот. а тот все спокойно принимает, вещества и так все чувства притупляют, особенно если речь идет о морали и адекватности, поэтому для него неважно, где была рука до этого. хоть кай ей перетрогал все грязные поверхности рядом, хоть в земле рылся — обоим до этого дела нет. майс с увлечением берет палец в рот, облизывает полностью, языком вокруг него гуляет, загоняет за щеки, покусывая, но тут же зализывая все. потом втягивает щеки, создает вакуум, скользя по всей длине, а в конечном итоге с характерным мокрым звуком выпускает его изо рта, смотря на диму, который, разглядывая всю эту картину, широко улыбается. — а че, только я сегодня хорошо всем делаю? — сережа еще ближе к ицкову подползает, перемещая руки на его колени и кладет голову на бедро, не разрывая зрительный контакт. — а ты чего хочешь-то? — кай негромко смеется, — мне в жопу тебя выебать? прям тут? диму, кажется, не так сильно разъебало, поэтому остатки морали, по всей видимости, твердят, что заниматься таким на кладбище — ужасно, и парень вроде даже прислушивается к голосу в голове, но уже через секунду он толкает сережу назад, а сам слезает с ограждения. только теперь дима тоже коленями стоит на холодной земле, нависая над парнем. — хоть в раскопанной могиле, — майс руки вытягивает, приобнимая парня сверху за шею, — где хочешь. — тогда раком вставай, руками за могилку держаться будешь, хуй знает, — в самую шею шепчет, оставляя на ней след от укуса перед тем, как назад отползти, отряхивая руки от песка. сережа что-то бормочет неразборчиво, но слушается. поворачивается задом к парню, одной рукой расстегивая уже свой ремень, а второй пытаясь найти в темноте опору. рука ложится на что-то плоское и продолговатое, и, чуть поерзав по этому чему-то рукой, в голове проносится «ебать, почему мы это раньше не нашли», но изо рта выходят только несвязные звуки. а все потому, что в сереже снова находятся пальцы, только в этот раз сразу два, не во рту, и площадь они исследуют уже тщательнее, чем в первый. понятие времени будто исказилось. либо кто-то изобрел пульт, дающий возможность останавливать, замедлять и перематывать время, и дал его пятилетнему ребенку, либо побочка от веществ — по-другому майс не мог объяснить то, что секунду назад он в кромешной темноте пытался найти что-то, на что можно опереться, а сейчас его уже растягивают тремя пальцами, оставляя укусы и поцелуи на всей открытой части спины и шеи. одна рука двигается хаотично, пока вторая осторожно скользит от ягодиц до задней стороны бедра, совсем не соответствуя грубым движениям первой. тут и у сережи, кажется, мораль подключается — он закрывает рот рукой, прикусывает ее, стараясь подавить все звуки, выходящие из его рта. нет, майс обычно совсем не громкий, просто сейчас, когда солнце уже за горизонт зашло, любой звук в этой гробовой тишине разносится сильным эхом, ударяя по ушам. ну или это тоже побочка, слуховые галлюцинации от таблеток, но, честно сказать, у парня с этим сейчас разбираться нет никакого желания, потому что появляется другая проблема — чувство пустоты внутри, от которого он подается назад и выпускает тихий измученный стон. о смазке и тем более презервативах даже речи идти не может, это просто лишняя морока, без которой с легкостью можно обойтись. да и никто не брал ничего из этого, если честно. ну а кто мог предугадать, что привычная поездка за стаффом закончится этим? кай обильно член слюной смазывает, подставляет головку ко входу, держась за ягодицы парня, и толкается грубовато, входя сразу наполовину. сережа на это все реагирует сдержанным стоном, и несколько первых стонов, пока дима спокойно и размеренно двигался, давая ему привыкнуть, такие же тихие и аккуратные получаются, но с каждым новым толчком парень будто терялся, переставая себя контролировать. амплитуда и скорость толчков стремительно растет, и кай останавливаться, кажется, даже не думает. он руками от поясницы до ягодиц водит, царапая кожу чуть отросшими ногтями, выкрашенными в черный, пока сережа к своему члену тянется, ибо тот уже истекает естественной смазкой, требуя ласки. сейчас уже абсолютно похуй становится на то, что происходит вокруг и насколько неподходящее место они выбрали для секса. не то, чтобы их раньше это сильно волновало, просто сейчас, когда дима меняет темп, двигается уже мягко и осторожно, наконец выпуская из себя не только вздохи, а осторожные тихие стоны, о чем-то кроме желания не кончать и растянуть удовольствие еще очень надолго и речи идти не может. майс сам себя сдерживать уже не может, поэтому единственное, что препятствует крикам, которые разбудят даже самих покойников — рука, которую парень с силой прикусывает каждый раз, когда ицков проезжается по простате, тщетно стараясь подавить все звуки. дима снова и снова меняет темп, играется с возбуждением сережи: то разгонится настолько, что парень стоном на каждый толчок отреагировать не успевает, то спокойно, размеренно двигается, активно надрачивая парню снизу, то почти остановится, медленно рукой скользя по всей длине и делая акцент на головке, заставляя майса самому назад подаваться, на член насаживаясь, — и все это обоих просто с ума сводит. сережа резко замолкает и лишь открывает рот в немом стоне, ибо единственное, на чем он концентрируется, — тянущая приятная боль внизу живота, предупреждающая о скором оргазме. по телу пробегает мелкая дрожь, и не совсем понятно от чего именно — от внезапного порыва прохладного ветра или от накрывающей волны оргазма, но это не важно. парень прикрывает глаза и громко стонет, совсем не скрывая своего удовольствия, когда ицков еще несколько размеренных толчков делает, которые для майса оказываются финальными. рука димы переходит на спину, заставляя выгнуться посильнее и потом ложится пониже, а вторая продолжает скользить по члену под рваные резкие полустоны, когда пальцы из раза в раз проходятся по чувствительной головке. ицков, чувствуя, что собственная разрядка близка, выходит из парня и начинает скользить между ягодицами, сверху ограничивая движения рукой, так же помогающей создать дополнительную стимуляцию. одна рука перемещается на поясницу так, чтобы парня не испачкать вязкой полупрозрачной жидкостью, стекающей по пальцам, но в этом уже нет смысла. еще несколько секунд и дима, выпуская короткий чувственный стон, изливается на спину майса, а после нависает сверху, чтоб оставить несколько бордовых отметок на загривке и открытом плече. вокруг ни звука, тишина гробовая, слышны только слабый шелест листьев и тяжелое громкое дыхание парней, которые сейчас, кажется, в полной мере осознали, что только что произошло, когда огляделись вокруг и увидели только нескончаемые ряды могильных плит и крестов. — боже, блять, — сережа отдышаться пытается, смотрит по сторонам, хватаясь за руки кая рядом, пока тот снова обжигает шею горячим дыханием. — он нам уже не поможет. он от нас отвернулся, не помнишь? — дима нагло ухмыляется, прикрывая глаза от недавнего удовольствия. чужие лица на могилах осуждающе смотрят на парней, но сейчас поебать — в груди и в голове пустота, туман, который засасывает сильнее и сильнее. руки подрагивают от холода. или, может быть, от того, что сейчас произошло?