Потерянный

- Чёрт, вы гляньте на эту гадину! Как только посмел выползти из своего Дурмстранга?! - Блядский Тёмный, как Директор это терпит?! - Мерлин трижды величайший, он же под Меткой чуть ли не с рождения! Ривай привык к тому, что его появление вызывает столь бурную реакцию в любом кругу. К этому легко привыкнуть, когда тебя с рождения держат в стальных тисках — сначала в тисках боли, потом в тисках отвращения. Англия не прощает старых обид, не терпит слабости и не дает шанса жить обычным человеком. *** Ривай смутно знал своих родителей. Отец погиб почти сразу, мать продержалась дольше, но и она ушла быстро. О ней он помнит немногое. Тёмные, вороные завитки густых волос. Бездонные серые глаза, грустные-грустные, всегда будто подёрнутые плёнкой слёз. И нежные руки, которые могли унять бушующую внутри детскую магию. Ривай начал магичить рано, впрочем, как и все в его Роду. Аккерманы достаточно чисты кровью и достаточно долго копили в семье магию, из-за чего сбой стал закономерным. Тёмные кланы можно пересчитать по пальцам одной руки, особенно в консервативной и жёсткой России. Вроде как, его Род стал таким за два поколения до него. Дед — самый первый тёмный в их семье, уже почти полностью успевший потерять возможность колдовать светло. Мама — тёмная колдунья, которую за глаза кликали «ведьмой». А по факту, ничего страшнее трансфигурации и анимагии от неё увидеть было нельзя. Помнится, Риваю было около трёх, когда дядюшка (Кенни, вроде, его звали Кенни) притащил его в Англию впервые. Там они посещали его знакомых. Зачастую довольно мерзких типов, среди которых затесались даже оборотни. Там же младший Аккерман познакомился с Долоховым. Он, вроде как, был другом семьи и согласился приютить сиротку. Хотя, скорее всего, именно этот человек был для Ривая магическим наставником и крёстным. Антонин, или же просто Тони, был странным, но Ривай его любил всей своей маленькой детской душой. Просто потому, что других людей рядом не было. Не считать же за нормальных соседей выпивох из бара неподалеку или стаю оборотней в ближайшем лесу? Хотя мелкие оборотни любили с ним общаться, когда Долохов-старший редко появлялся в Нидвудском лесу по делам Ставки и брал с собой Ривая. Взрослые оборотни гоняли тёмного мажонка от своих детей, скалили клыки и поминали Долохова недобрыми словами. Просто потому, что оборотни падки на тёмных магов, как коты на кошачью мяту. Были случаи, когда тёмный настолько очаровывал оборотня, что мог увести его из стаи. А Ривай уже тогда, несмотря на смешной пятилетний возраст, был крайне силён. Мог ведь сманить, привязать намертво, сам того не поняв. Это сейчас, находясь на седьмом курсе, он подобную возможность осознавал, но в детстве бурно обижался. Настолько, что Долохов просто перестал его брать с собой. Потом, спустя всего пару лет после приезда в Англию, вспыхнула Война. Тони много ругался и ещё больше пил. Курил странный, вонючий табак и неизменно возвращался с кровью на руках. Впрочем, Ривай не пугался. Он знал, чем занимается его крёстный. И даже не удивился, когда увидел одну из сторон конфликта целиком. «Тёмный Лорд» - странное имя для, в общем-то, обычного мага-полукровки. Сам Ривай, пятилетка на тот момент, был куда более тёмным, чем самый ужасный Лорд магической Британии. Можно даже сказать, «темнее тёмного», в то время как Том Реддл был светлым до мозга костей. Помнится, мама говорила, что тёмный — не значит злой, а светлый — не значит добрый. Это просто окрас магии, а не намерения и принципы. Аккерман-младший ей верил. Министерство Магии, которое продалось за кнаты и безопасность своих семей, упорно не замечало под носом ни главного врага, Реддла, ни его Упивающихся Смертью. УПСы будто и не участвовали в кровопролитной войне. Свободно ходили по улочкам магического Лондона, покупали в лавках бытовые вещи, аппарировали на официальные площадки и вели себя образцово. Все видели Метки, все знали бойцов по фамилиям, а иногда даже по лицам. Несмотря на то, что костюмы Упиванцев делали их одной безликой массой, наглухо маскируя как лица, так и примечательные черты фигуры, многих узнавали. Нотта, уже единственного на тот момент в Роду, узнали сразу. Пара файерболов размером с хорошую лошадь, один пульсар посреди кабака, в который авроры нагрянули с рейдом, гора трупов, несколько десятков похоронок из Мунго — всё это было на душе лишь одного человека. Ещё сразу же вычислили Лестрейнджей-младших. Лестрейндж-старший на поле боя не показывался, видимо, Лорд не пускал его резвиться в поле, оставлял в тылу. Рабастан и Рудольфус были теми ещё оторвами, и, насколько Ривай мог судить по восхищённой брани Долохова, их рейды были верхом жестокости чистокровок. Сразу же узнали Пьюси, который всегда и везде таскал с собой табакерку со сластями, чтобы восстанавливать свои силы менталиста без перерывов; Розье, потрясающего дуэлянта, красивого сукиного сына и просто сильного светлого мага; Мальсибера, перестраховщика и скрягу, который, тем не менее, неоднократно спасал своей паранойей жизни отряда; Деррека, тёмненького, не очень сильного, но крайне находчивого; Флинта, реальную тёмную блядь в отличие от Деррека, которая была ещё более тёмной, чем сам Ривай; и, вишенкой на торте, Долохова-старшего. Безродного русского, к которому откровенно благоволили как сам Лорд, так и ближайший его помощник — Абраксас Малфой. Ривай догадывался о «всеядности» магов и никак не реагировал на подобную связь своего наставника — ведь только со странным Малфоем Тони становился спокойным и умиротворенным, почти счастливым. Лорд тогда смотрел на Ривая с отстранённым любопытством, как и большинство взрослых магов Ближнего Круга. А то как же, их блудливый Тони приволок какого-то крысёныша, который, оказывается, ему едва ли не родня. Кто-то что-то спрашивал, но на все вопросы отвечал исключительно Долохов. Пока не встал Лорд. - Мальчик, назовись. Настоящим именем, а не тем, что тебе дали здесь. Ривай откинул с глаз тонкие и лёгкие чёрные прядки волос, которые не вместились в низкий хвостик на затылке. Тёмная защитная мантия, слегка потрёпанная и явно не на его детский размер, застёгнутая на все пуговицы, давила под горлом. Сжимала, будто удавкой. Тони сидел за спиной на одном колене, положив руку на плечо, в немом жесте поддержки. Его сила, странная для светлого, будто обволакивала защитным коконом, давала укрытие от чужих глаз и слов. Наверное, именно так ощущается магическое наставничество. - Ривай Аккерман, сэр. - Кем тебе приходится Антонин? - Он друг семьи и мой крестный, сэр. Лорд сощурился, улыбнулся краем губ. Видимо, он был в хорошем расположении духа. Глянул на Тони, а после снова на Ривая. И, с одной стороны, в этом взгляде не было угрозы или опасности, а с другой — по спине продрался жуткий мороз. Леви, так его звали здесь, в Англии, лишь чудом не дрогнул. Смотреть в глаза Лорду не стал, поостерёгся. Даже имея хорошие амулеты на мантии, в скрытом состоянии, естественно, он чувствовал, как его пытаются ментально прощупать. Может, не стоило взбрыкивать на эту попытку, но устоять было просто невозможно. Как и учил Тони — закрыл свой разум от вторжения. Окклюменция давалась ему трудно в силу возраста, но, пусть криво-косо — работала. Иногда мастерство можно было заменить голой силой. Со своего места подскочил Пьюси. Лорд покосился на него, понимающе ухмыльнулся и перестал давить. Ривай почувствовал себя свободно, но глупо, снимая кривенький ментальный щит. Смысла ведь в этом не было, зачем хоть попытался? Любой из этих взрослых магов, если бы захотел, мог раскатать его в блин за пару секунд, он бы даже пикнуть не успел. Насупившись, Леви поджал губы фирменным жестом Тони, фамилию которого сейчас носил в Англии. Флинт-старший заржал, попеняв на сходство ученика и учителя. Эта встреча с самыми сильными магами поколения так и осталась последней. Через пару недель, несмотря на перевес сил и магическое преимущество, УПСы проиграли. Лорд куда-то исчез, по слухам — развеялся в доме Поттеров пылью, а самых рьяных его сторонников рассадили по камерам в Азкабане. Малфой-старший вытащил большинство сторонников из лап Верховного Суда, он буквально вытянул их из-под носа Дамблдора, отправив с семьями за пролив. В обмен на страшную цену. По подслушанным словам Нарциссы и Люциуса Малфоев, в мэноре которых временно укрывали Ривая, Абраксасу пришлось заплатить самым дорогим за спасение большинства. Судя то тому, что своего Тони Абраксас не спас, Леви не ошибся с ценой этой свободы. Таким образом Леви Долохов остался совсем один. Абраксас увёз его к русским, в Дурмстранг, где неплохо преподавали тёмные искусства. Но и только. Никого ближе Тони у Ривая не было, русских родных он не помнил, а англичане оборвали связи. Ему пришлось учиться жить заново. Что, собственно, он и делал до шестого курса. А потом его притащили обратно в Англию, потому что Лорд собрался воскресать. *** - Сука, я тебя прикончу! Ривай пошатнулся, настолько сильным оказался удар. Окклюменция отнимала много сил, поэтому щиты получались слабыми, а атакующие заклинания невозможными. Его подловили на пути к дортуарам Слизерина, на который он распределился после шести курсов Дурмстранга. Из-за громкой фамилии наставника на него сразу же ополчился весь факультет красно-золотых, половина барсучьих выкормышей и треть Рейвенкло. А всё просто из-за того, что Долохов в ту войну бил по противникам не щадя. Чего только Ривай не наслушался за эти дни: неуместных и чёрных шуток, пожеланий сдохнуть побыстрее, угроз донести Директору на все его реальные и мнимые проступки. Доходило до того, что его обвиняли во всех смертных грехах сразу, включая пособничество самому Лорду и наличие на запястье Метки. Которой, на минутку, не было совсем! Впрочем, сейчас он не был пятилетним юнцом, поэтому мог дать отпор. - Тёмная блядь, а ну стой! Ривай побежал, гоня мысли о том, что Тони подумал бы про подобное. Что трус — да. Что слабый — несомненно. И от этого становилось обидно вдвойне. Хотелось остановиться и жахнуть по придуркам в упор боевым невербальным, лишь бы положить наверняка. С его тёмной дурной силой это было бы не трудно. Но семикурсника Ривая хорошо посвятили в тему того, что делают с тёмными магами после малого совершеннолетия, если они вдруг решают «поколдовать по-своему». Одиночная шконка в Азкабане и вдвое больше дементоров у клетки, чем у других заключённых. Приходилось бегать, жаться по углам крысой и тихо ненавидеть весь мир скопом и каждого придурка по-отдельности. Возведя прозрачный, тонкий и откровенно слабый щит, Леви припустил ещё быстрее. Но не к родным дортуарам. Нет. Нужно было рвать когти к профессорским кабинетам и открытому двору, где ещё было людно. Придурки не стали бы нападать там, где могут заметить люди или взвыть трелью на боевую магию вредноскопы. Собственная палочка — 12 дюймов, вяз, сердечная жила дракона — отскочила ещё в начале схватки и, наверное, сейчас лежала у кого-то из красно-золотых тварей за пазухой. Пять экспеллиармусов с разных сторон — испытание, которое даже Лорд оценил бы по достоинству. Сейчас Ривай был откровенно беззащитен в силу того, что светлая невербальная магия у него не шла совершенно, только с палочкой могло быть хоть что-то. Он был слишком тёмным для того, чтобы сохранять в себе способность колдовать как обычные светлые маги. Нет, он знал все базовые заклинания, все разновидности и атаки, но не мог их воспроизвести, не используя свою дурную силу. За которую грозила лодка посреди бушующего моря и сырая камера Азкабана. Он мог только защищаться и бежать. Бежать долго, надрывая легкие в сбитом дыхании. Под ноги ложились сырые камни подземелий, редкие лестничные пролеты, которые он перемахивал со скоростью птицы. И его всё равно догоняют со страшной поспешностью. Ривай явно не вышел экстерьером, в то время как его преследователи — высоченные придурки, по которым горькими слезами плачет Аврорат — могли хоть сейчас идти в Академию. В спину прилетает сразу два заклинания — одно принимает щит, тут же развеиваясь серой дымкой, другое впивается в спину. Жалит огнем невидимых пут. Леви холодеет, чувствуя, что руки поднять невозможно. Инкарцеро — заклинание пут. Мощное и затратное, эти придурки настроены серьёзно. Без рук невербалка становится ещё сложнее. Ривай рвётся вперёд, игнорируя скованность в туловище, начинает петлять, чтобы осложнить прицеливание. Сбоку пару-тройку раз проскальзывают вспышки Ступефаев. Когда же ещё одно Инкарцеро достает ноги — Леви валится на пол, его протаскивает с пару ярдов по инерции. Тело ломит, во рту стоит привкус крови. За спиной слышен коллективный хохот гриффиндорских придурков. Нужно лишь освободить руки. Ривай дёргается, извивается всем телом, как змея, пока сзади не хватают за локти. Приподнимают, пробивая болезненно по ногам, ставя на колени. Это чёртово унижение. Длинные волосы застилают глаза, тёмная лента, связывающая патлы, явно развязалась во время погони. Грубоватая рука впивается в пряди на затылке, собирает иссиня-черную гриву в кулак и тянет-тянет-тянет. Леви рычит, растягивает разбитые губы в волчьем оскале, переходит на змеиное шипение. По лицу прилетает пощечина, за ней ещё одна и ещё. Его катают по полу всей группой, достают кто чем: кто ногами, а кто жалящим заклятием. Какой-то умник наложил Силенцио, справедливо опасаясь, что «тёмный» может заорать или проклясть чем-то забористым. Мантия, самая обычная, школьная, со змейкой факультета на кармашке, безнадёжно смялась, спутывая ноги и руки. Неоднократно прилетает по лицу, по животу и спине. Слишком магловское ведение боя. Ривай сплевывает кровь, открывает рот — и вместо рычания пополам с вербальным заклятием лишь немо расходятся губы. Тишина. Голоса словно нет, он уходит в магическую пустоту. В какой-то момент его перестают пинать под ребра, снова ставят на колени. Тот, что старше остальных, тоже семикурсник, обходит Ривая спереди. Они вроде даже неплохо знакомы. Мерзко ухмыляется, приставляя палочку к горлу, упираясь самым кончиком в кадык. Так делали на той войне, отголоски которой Ривай помнит не с чужих слов, а с личного опыта. - Леви-Леви, что же ты делаешь? Зачем вернулся в Англию, пожирательский выкормыш? Сидел бы в своем Дурмстранге и горя не знал. Придурки снимают Силенцио. Ривай вдыхает поглубже, собирает силу и мысленно её направляет. Голос выходит хриплым и низким, раздаётся призрачным рокотом: - Флиппендо! Тёмно-оранжевая вспышка слегка отталкивает придурка впереди, кончик палочки перестаёт давить на горло. Но заклинание будто потеряло силу, растворилось раньше положенного. Ривай не настолько слаб, чтобы тёмное заклинание развеялось столь быстро. Видимо, урод успел прикрыться щитом. Это плохо. Долохов уже собирается пробормотать вербальную Финиту, чтобы наверняка избавиться от пут, но его снова окорачивают Силенцио, на этот раз кто-то из тех, кто стоит за спиной. Отвратительное заклинание, он не может даже проклясть этих придурков перед своей смертью. - Уймись, иначе останешься под Силенцио до конца выпуска. Ривай взбрыкивает, дёргает головой назад в попытке ударить по носу склонившегося над ним гриффиндорца. Не выходит, затылок мягко стукается о чужое плечо. В волосы возвращается рука, прихватывает жёстко, тянет пряди. Леви говорит себе, что если этим вечером выживет — тут же обкорнает эти патлы. Красота и память о родных не стоят свёрнутой шеи. Стискивает зубы, губы белеют, растягиваясь в тонкую напряжённую нитку. - А неплохой у тебя ротик, Долохов. Я слышал, твой папаня ублажал самого Малфоя. Поделись секретом, тебе перепало? Может, хочешь и нам помочь? Упоминание крёстного заставляет кровь вскипеть в жилах. Ривай помнит всё: бледное, осунувшееся лицо Тони, который успокаивает его, который говорит, что всё будет хорошо, что его не тронут; страшный магический суд, который он после смотрел в Омуте Памяти, собирал по чужим крупинкам воспоминаний и осколкам своей реальности; красные и опухшие от слёз белёсые гляделки старшего Малфоя, который потерял самое дорогое и ценное в этой войне — своего единственного аманта; собственные кошмары, подвывание в подушку, потому что связь магического наставничества действует в обе стороны, позволяя ощущать не только поддержку и тепло, но и могильный холод пополам с болью. Он помнит всё. В душе ревёт что-то тёмное, инстинктивное, поднятое из самой глубины. Оно закручивается тугим вихрем магии, рвётся наружу в желании прикончить полудурков, которые посмели покуситься на святое — на светлую память о самом близком человеке. Леви беззвучно рычит, извивается, сверкая глазами. Придурки перестают ржать, сильнее хватаются за палочки, стискивают их боязливым жестом. А Ривай — чистокровка в Мерлин знает каком колене, Ривай — тёмный маг высшей пробы, Ривай — воспитанник Антонина Долохова. И этого, чёрт возьми, хватает на то, чтобы сбить спесь с придурков. Можно не использовать боевую магию, бытовой, самой обычной — хватит. Силенцио слетает с губ измочаленной сеткой светлых чар, Инкарцеро поддаётся со второй попытки. Ривай дёргается, игнорируя боль у корней волос, впивается пальцами в мантию на груди семикурсника. Притягивает к себе с усилием, что явно за гранью способностей его мелкого тела. В глазах — тёмный вихрь запредельной Силы. - Депульсо! - Протего! Над придурком — мощный щит, который многие назовут «осадным» и не прогадают. Потому что такой не пробьёт даже Бомбарда Максима. Ривай это чувствует всем собой, осязает сильное переплетение многих светлых чар. Просто потому, что чувствовать и видеть — его специализация, как тёмного мага. Он видит отголоски заклинаний, он видит слабые места щитов, он видит, в конце концов, куда лучше ударить, чтобы не пришлось добивать. И именно поэтому он был так нужен Лорду, именно поэтому Тони в него тогда вцепился, забрав у Кенни. Потому что Ривай Аккерман, мальчишка без Роду и имени — чертовски сильный тёмный маг. Леви отскакивает в сторону, складывая руки в сложном магическом жесте. Он не может использовать магию на других, но на себе — сколько влезет. «Стилклоу» срывается с языка тихой скороговоркой. Пальцы покалывают образующиеся когти. Если у обычного светлого мага заклинание обратимо, построено на трансфигурации и отмене простым «Фините Инкантатем», то Ривай отращивает настоящие когти. Они часть от части его самого, реальные по самое не балуйся. И Репаро на шмотки, разрезанные такими когтями, не действует. Совсем. - Что здесь происходит? Голос призрачно знакомый. Сейчас холодный, буквально источающий недовольство. Патлы занавешивают лицо, не дают рассмотреть говорящего. - Староста, этот псих напал на нас! Мы здесь не виноваты! Риваю хочется убить их всех. Подскочить поближе тёмным вихрем, вспороть глотку острыми когтями. Послушать, как эта «светлая» мразь захлёбывается своей кровью. Просто потому, что это принесло бы успокоение. Отмщение. Приходится смирить в себе эту удушающую тёмную волну, которая толкает на путь насилия. Леви осторожно, чтобы не порезаться, убирает волосы с лица. Смотрит на старосту — высоченный гриффиндорец. Сейчас его снова обвинят во всех смертных грехах. И хорошо ещё, если не потащат к декану или, сразу, напрямик, на красную дорожку к Директору. От этого осознания снова мутит. Аккерман опирается когтистой рукой о стену, делает ещё шаг назад, отчаянно желая оказаться в своём дортуаре и зализать раны, физические и душевные. Лицо онемело ещё в самом начале, сейчас, скорее всего, по скуле расползается синюшный отёк. Губы печёт, они явно разбиты в кровь. Пара рёбер сломаны. Впрочем, это мелочи. Он счастливый обладатель усиленной регенерации чистокровного. Завтра уже сможет нормально ходить, не кренясь на один бок. - Имя? Голос всё ещё холодный, чуть брезгливый. Будто этому парню противно находиться рядом с ним. Ривай вскидывает взгляд, натыкаясь на голубые глаза напротив. Этот староста статный и красивый. Вроде, играет за защитника в квиддиче, Ривай не раз видел эти плечи, обтянутые красно-золотой формой, на игровом поле. Вдыхает поглубже, собирается с силами. Голос не должен дрожать, он показал достаточно слабости. - Леви Долохов. - Что тут произошло, Леви? Ривай поджимает губы, сверлит старосту тёмными глазами. Что он хочет услышать? Правду, которую не воспримет никто? Ложь, которая будет приятна каждому, кто не он сам? Стиснув зубы покрепче, Аккерман опускает голову. Молчит, плотно сжимая губы. Он не имеет права на слабость. И оправдываться не будет ни перед кем, даже будь этот кто-то самим Мерлином. К нему подходят ближе — он пятится, выдерживая расстояние до тех пор, пока не утыкается спиной в стену. Морщится, напрягает гудящие мышцы, чтобы притупить боль. Вскидывает голову, осознавая — он старосте по плечо. Такой может переломить его через колено как сухую ветку, при этом почти не напрягаясь. Близкий контакт раздражает, бьёт по рецепторам смешками гриффиндорской компании, которая теперь стоит за спиной своего префекта. Староста наплюёт на все правила и присоединится к остальным? Придержит «тёмного», пока остальные «светлые» будут насаждать добро и справедливость? Ривай с жуткой тоской и усталостью прижимается к стене, опускает подрагивающие руки по швам, замирает памятником самому себе. Его слегка ведёт в сторону из-за сломанных ребер, тело ещё не отпустили боль и адреналин, теперь гуляющие по нему дрожью. Он чувствует протянутую к нему руку старосты — и ожидает хлёсткий удар. Каково же его удивление, когда этот странный гриффиндорец осторожно, словно боится причинить боль, приподнимает его подбородок. Пальцы у него большие и грубоватые, но тёплые. Чуткие. Он не сжимает подбородок, запрокидывая голову, хватаясь за шею в удушающем жесте. Не пытается сдавить так, чтобы тронуть грубой подушечкой пальца тонкие губы. Не делает вообще ничего грубого или жёсткого, ничего, что делали другие раньше. Этот жест почти нежный. Вот только Ривай с нежностью почти не знаком. Он сжимается, силой опускает голову, игнорируя пальцы. Волосы загораживают лицо спасительным барьером. Если будет бить — то Леви этого хотя бы не увидит. - Хей, Эрвин, не хочешь поразвлечься? Тёмного нужно наказать за нападение. Поставь его на колени, давай! На пару мгновений воцаряется тишина. Ривая потряхивает от смеси яростной, безвыходной агрессии, тёмной, пробивающей до самого нутра боли и жаркого, удушливого стыда. Потому что он не маленький мальчик и знает, как «развлекаются» многие в таких ситуациях. Он ненавидит этих людей до дрожи и боится их с той же яростной отрешенностью. Потому что знает, используй он силу, любую, какую угодно — и это аукнется ему в сто, нет, в тысячу крат острее, чем в такой же ситуации любому светлому. Даже эти когти, по сути, не являющиеся боевым заклинанием, могут привести его в Азкабан. Просто потому, что порезы от них бадьяном не вылечить. Запугать видом они могут, но пустить их в ход нельзя. Это угнетает. Вдохнув поглубже, Ривай слышит шуршание чужой мантии. Совсем-совсем рядом. Значит, этот «Эрвин» смещается. Наверное, заносит ладонь для пощёчины или достаёт палочку. Сейчас наложит Силенцио — и Леви станет немой игрушкой в чужих руках. Из-за этого хочется выть, драть когтями обидчиков и, одновременно с этим, забиться в самый тёмный угол, лишь бы не нашли. Потому что он не может их тронуть даже пальцем. Даже в самообороне, подтверждения которой у него просто не будет. Снова эта рука. Мягкая. Нежная. Сейчас чуть более напористая. Она легонько откидывает волосы, обнажая серые глаза и расплывающуюся по правой стороне лица гематому. Прислоняется плотно, цепко оседает на лице в долгом касании. От этих рук пахнет чернилами, слегка деревом и сильной щитовой магией. Ривай, кажется, чувствует, как она всё ещё перекатывается меж чужих пальцев, искрит, опаляя его внутренним огнем. Он сипло, с шиком втягивает воздух и прикрывает глаза, поджимает разбитые губы. Чуть прислоняется к чужой ладони, мысленно укоряя себя за слабость. За спиной посмеиваются «светлые» твари, отвешивая унизительные «комплименты». Сейчас этот гриффиндорец сожмет руку — и скулу стянет болью, надломит треснутой костью бледную кожу. Так происходит всегда. Так почему сейчас что-то изменится? - Ш-ш-ш... Тише, Леви. Всё будет хорошо. После таких слов всегда следовала боль. Ничего не будет хорошо — это он усвоил слишком давно. Ривай вздрагивает, порывается отстраниться, предвидя боль — и не может. Вторая рука ложится на затылок, притягивает к чужой сильной груди. Не даёт манёвра. Он упирается слабеющими ладонями перед собой в попытке оттолкнуть — когти успели раствориться за всё это время, было потрачено слишком много сил. Ривай чувствует себя маленьким и жалким, откровенно беспомощным. Его обхватывают руками, прижимают в подобии объятия. Рёбра трещат — и он тяжело вдыхает, как если бы ему перекрыли доступ к кислороду. Подрагивает в плечах, удерживая внутри стон-крик и слёзы. - Я, префект Эрвин Смит, снимаю 30 баллов с пятерых учеников факультета Гриффиндор за нападение на ученика другого факультета с использованием магии вне класса, без вызова на дуэль, с применением грубой физической силы и с учетом оставленных травм. Значок над золотистым львом вспыхнул алым, подтверждая обновление статуса факультета. За спиной разъярёнными змеями зашипели красно-золотые придурки, порывались достать до Ривая руками — но Эрвин заслонил его собой, оттесняя ближе к выходу из подземелий. Пятёрка, пообещав Риваю ещё одну стрелку, на которой он так просто не отделается, удалилась в один из боковых коридоров. Эрвин, всё это время пронизывающий их брезгливым взглядом, обернулся на Леви. Было что-то в его голубых глазах такое, из-за чего на сердце теплело. Наверное потому, что Ривая никогда вот так не задвигали за спину в попытке защитить. Хотя вопрос был открытым — во сколько станет ему эта защита? Эрвин ведь мог оказаться точно такой же тварью, которая взамен на покровительство будет таскать его в ванную старост, унизительно шутить или водить с собой на коротком поводке, как диковинную зверушку. Смотрите, у моих ног самый тёмный маг нашего выпуска! Ривай кривится, прикладывает руку к левому боку. Давит, ощущая, как смещаются кости. Это так просто не заживёт, даже у него есть предел. Заметив этот мимолетный жест, Эрвин меняется в лице. Подскакивает ближе, довольно рьяно хватает под спину и колени, похоже, не ощущая трудности в поднятии не самого легкого тела. Леви, конечно, не прям чтобы тяжёлый, но масса, наработанная ещё в Дурмстранге, так и осталась при нём. Да и сам по себе он сбит крепко, у него плотные кости и развитые мышцы, что странно для мага его специализации, но не удивительно для тяжёлой жизни. - Потерпи, сейчас дойдем до больничного крыла. Не отключайся, главное не засыпай, прошу тебя. Ривай хочет успокоить префекта тем, что ему бывало и хуже. Он помнит, как получил первые в своей жизни Круциатусы. Их было два подряд — и следующие два дня Ривай был в прострации из-за боли, страха и полной дезориентации. Кажется, он тогда схватил от кого-то из нейтралов эту связку. Или от ребят из Лютного переулка, потому что сила была убойная, как если бы колдовал такой же тёмный, как он сам. Леви провалялся на поле боя долго, удачно завёрнутый в лимонную мантию одного из погибших здесь целителей и от того невидимый для ушлых глаз. Не шевелишься — живёшь. Тогда Тони ругался очень долго, даже хотел его поколотить — но не стал этого делать. То, насколько бледным было его лицо, говорило о его чувствах. А Риваю ничего кроме этой заботы и не нужно было. Сейчас глаза у этого Эрвина были такими же, как у Тони в те два дня. Испуганными, как если бы он терял нечто безумно дорогое. Мельком Леви отметил, что Эрвин, скорее всего, тоже застал войну. Может, он даже выносил тела с поля боя или подтаскивал бойцам своей «светлой» стороны новые палочки и жратву. Может, он даже хоронил кого-то из родных, кого пожрала эта война. Риваю вот даже хоронить было нечего: Тони всё ещё жив, он чувствует его через связь — но и только. Не больше. Его наставник почти мёртв, балансирует на тонкой грани между реальностью и Поцелуем дементора. И от этого тоскливо настолько, что хочется удавиться. - Леви, не засыпай, терпи. Подожди, целители тебе помогут. - Терплю, префект. Терплю. Было в этом их обрывочном разговоре что-то такое, что сложно описать словами. Наверное, чувство, осознание даже, что они слишком похожи. Что-то такое, что соединяло их, почти как близнецов соединяют души и магия, одна на двоих. Ривай почувствовал накатившую усталость, адреналин сошел окончательно, выдавая состояние дрожью. Ему сильно досталось. Поэтому он не отказывает себе в удовольствии прижаться к сильному телу теснее, завернуться в его магическую ауру как в кокон. Мало у кого Леви видел такую чистую ауру, такой незамутненный магический фон. Глаза начали слипаться, а на выдохе, внезапно, забулькало. Наверное, ребро всё же проткнуло лёгкое, из-за чего дышать стало жутко сложно. Вот и больничное крыло. Их уже ждёт меди-ведьма, она подхватывает его тело Левиосой — и отталкивает до больничной койки со свежими, накрахмаленными простынями. Кидает связку диагностических заклинаний — тут же взмахивает палочкой. Патронус у этой женщины нематериальный, что говорит о специфичной силе. Она что-то воркует у изголовья — но Ривай не слышит. Он смотрит в голубые глаза — и осознает, полностью отдавая себе отчёт, что готов принять из рук этого человека, этого высоченного гриффиндорца, хоть колбу с ядом, хоть посеребрённый ошейник с коротким поводком. Что за эту помощь он готов заплатить любую цену просто потому, что последний раз так на него смотрел его наставник — с щемящей нежностью на грани страха и мольбы выжить. - Соппоро. Спи, Леви. И Леви Долохов обещает себе, что только-только излечившись, он подойдет к этому человеку и станет просить его покровительства. Не будь он Риваем Аккерманом, тёмным магом из древнего Рода.