Отказ от никотина

      Кровь пульсирует в висках. Отказ от курения для такого слабого здоровьем парня, как Друга – тяжелейшее испытание. Доза никотина не приходила к нему уже сутки. Сердце отбивало ускоренный ритм, как после паручасовой пробежки. Частично ему хотелось спать, пелена от ресниц мелькала с меньшей периодичностью, но даже с большим трудом уснуть ему не получится. Голова будто раскалывается, по ней бьют молотком 200 раз в секунду.       Он часто испытывал головные боли – слабые после долгого сидения в непроветриваемом помещении, средней тяжести при температуре, равной примерно 39, и сильные при написании курсовых и подготовке к сессии. Ну так эта не шла в сравнение не с одной – сейчас ему было страшно даже пошевелиться, тщетно пытаясь накрутить себе, что «Боль медленно спадает». Но то, что боль спадает – ложь, глупая и бесповоротная. Врать себе бесполезно, но он всё продолжает и продолжает помогать себе в столь тяжёлый период в эмоциональном плане.       Единственное, что всегда останавливало бросить курение – страх о никотиновой ломке. Его страх парализовывал волю, а боль, которую вызывала каждая выкуренная сигарета, становилась невыносимой, хоть и притуплялась со временем. Но бросить было все равно страшно. Боялся, конечно, и о физической боли, испытываемой в минуты, когда мозг терял никотиновый голод, отравляющий кровь, но и о эмоциональной, который сопровождал его добрые 3 недели. Да и последующие несколько ночей были просто невообразимо ужасными. Страх, страх, страх - только он поглощал его мысли на всех парах. Он не мог думать не о высшей математике, не о силовой электронике, не о некогда любимом материаловедении.       Но перечисленные признаки в кабинете нарколога, поход к которому был щедро оплачен скооперировавшимися друзьями, ему показались не такими уж и страшными. Но это только первые несколько.       Нервозность и агрессия? Обычное состояние Друга почти каждый день. Что ни день, то конфликты, масло в огонь подливал едкий и излишне прямолинейный характер Друга. Отсутствие внимания и ухудшенная память? Тоже переживёт – мало чего-то он и старался вспомнить. Даже день рождения верного товарища по жизни Сени он не помнил вообще никак. Бессонница? Страдает с самого поступления в колледж на факультет «Электроэнергетики». Что его действительно пугало – судороги. Он никогда не испытывал этого. Как не испытывал и панической атаки, которая так же часто сопровождает судороги. Судороги могут сопровождаться как болью, так и анемией – что то, что то очень пугало. Паническая атака – отдельная тема, и даже от мысли о ней голова пошла кругом, скоро от боли в закромах черепной коробки приведёт бедного мальчишку к болевому шоку.       Очень зря, что заранее не купил таблеток от головы, сейчас бы они ему понадобились как никогда. «Дибазол» закончился ещё дня 2 назад. По подушке растекались длинноватые, каштановые волосы. Они были спутаны, а чёлка небрежно спадала на нездорово светлую кожу, сквозь которую можно прослеживать тонкие венки. Как-то раз Фрейз даже посмеялся, что они на руках похожи на водопад. Шутка была настолько не смешной, что Друг тогда лишь усмехнулся, задумчиво проводя по линии вен. Там пару секунд назад проходила и рука Фрейза.       Почти безжизненными пальцами он нащупал телефон, небрежно брошенный туда час назад, когда боль в висках была ещё не настолько острой. Наспех был набран номер «Фрейз». Не любит он объекту обожания придумывать словца, схожие с убогими «Котёнок», «Солнце» и прочее. Противно стало ему сразу, как он об этом задумался. На заднем проводе послышался монотонный, но до боли знакомый голос – «Алло?».

***

Фрейз, раннее готовивший ужин, состоящий из незамысловатой пищи — жареного картофеля с мясом и салатом из помидоров и лука, опешил. Лишь в крайнем случае ему звонил Друг. Не такой он человек, чтобы самостоятельно ему звонить. Иногда по этому поводу накатывала обида, в которой трудно было признаться, но Фрейз терял невозмутимое лицо в такие моменты. Ему казалось, что Друг держит к нему холодное безразличие, просачивавшееся через призму его безобидного, привлекательного лица, его зелёных глаз и всё такого же милосердного нрава. Все-таки Друг — это Друг, думал Фрейз, и не стоит обижаться. - У меня к тебе огромная просьба, - размеренный, притихший голос не собирался медлить с диалогом, сердце немного кольнуло, - купи «Дибазол» и принеси на вахту общежития, голова немного болит, - Скептически хмыкнув, Фрейз качнул головой, положил руки на стол и медленно оперся на кухонный гарнитур. Фрейз всегда чувствует ложь. И в этот раз он, кажется, догадался. На лице у него отразилась настоящая тревога. Он даже немного побледнел – уж очень голос казался больным. И в этот раз, не церемонясь, он задал лёгкий вопрос: - Что-то произошло? Другу не хотелось предавать лишних волнений. Он вообще всегда хотел замыкаться в себе при каких-то проблемах, только друзья проявляли чаще всего тщетные попытки в расспросах. У него на лбу всегда было написано о его состоянии, поэтому и сносить таких разговоров не требовалось. Кинет как-то невзначай «Ничего страшного не произошло» и притихнет, неловко приняв закрытую позу – руки скрещены в районе груди, дна нога закидана на другую. Так было и перед больницей с капельницами, так было и при угрозах с левой стороны, хотя он всегда понимал – помощь со стороны ему необходима, но он всё прятал и прятал в себе. Он не мог отдать себя порывам эмоций. Раздражённый голос на том конце протараторил: - Нет. Говорю же – голова немного болит, с кем не бывает, - он глубоко вздохнул, спокойно повторяя раннее сказанные слова - Просто купи мне «Дибазол» и принеси на вахту общежития. Если боишься за деньги я тебе кину на сбер. - Да какие деньги, мне на них плевать было, - никогда на деньги ему было не плевать. Он самый бережливый человек, которого может кто-либо знать. Но именно Друга такие условия не касались. Если бы он даже попросил луну подарить - она была бы у него сразу же. Просил бы самые дорогие жемчуга, шелка, мать его настоящее сердце Фрейза – он бы вырезал его себе наживую и то не задумался бы. Он подарит ему всё, чтобы тот был лишь счастлив, даже если бы у него просто улыбка выступила на губах, такая, какая есть только у Друга - обворожительная, яркая, с широкой белозубой ухмылкой (до чего ж она трогает душу) – все материальные и нематериальные предметы стоят его счастья, - Самое главное для меня твоё состояние. И мгновенно на утончённых, очерченных губах Друга выступила улыбка мечты Фрейза, всё по тому же описанию, но сразу же пропала – мгновенно боль отрезвила разум Друга. Но ему всё также было сладко от «Твоё состояние»… Он мгновенно смягчился: - Приходи ко мне с чёртовыми таблетками, и я тебе всё расскажу, я щас сдохну.

***

Наспех одетая дизайнерская вельветовая рубашка, штаны из качественной замши и белоснежным шарфом, прикрывавшим половину лица – вот в этом весь Фрейз. Его шикарная внешняя натура такая же, как и внутренняя – достойная восторга окружающих парней-модников и девушек с любовью к самодостаточным самородкам. Это он, да он! Мужлан от мира моды, ценитель правды, а не вечного вранья Друга.       Окрылённый любовью, бегущий к общежитию №2 государственного колледжа города Дегроидска, где вскоре должен был проходить праздник в честь оконченного года обучения. Для Друга он был вторым – столько же осталось ему и учиться. Переживал ли Фрейз перед встречей с близким человеком? Очень. Впервые в нём проклёвывало настолько тягостное волнение. Он боялся за того, кому бы отдал всё. В руках был пакет с недавно приготовленным ужином и две от боли в голове. Он ещё не понимал, что происходит у Друга на самом деле.       Свет померк, погрузив ближайшие дома и его самого, проходящего по безлюдному району, в беспросветный мрак. Шёл проливной дождь и все окружающие звуки стали неразличимы. Тук-тук-тук – дождь отбивал ритмичные удары по полым крышам. Приближалось и слегка пугающее здание общежития коридорного типа. Город Дегроидск ещё городом не назвали, когда это общежитие уже стояло на своём законном месте. Года попортили некогда светлый кирпич, крышу меняли уже не раз и не два. Окна деревянные – заболеть здесь проще простого. Но Друг привык – его денег на съём жилья недостаточно, а просить друзей – постыдное занятие. Стены общежития тоже когда-то красили и даже обустраивали уют, но материал для такого массивного здания быстро закончился. Теперь за ними видна была только сырость и грязь, полумрак и подгнившие стены.       Он стал огибать угол корпуса №4 – между главным фасадом и фасадной стеной было пустое пространство, покрытое какими-то ямами. Перешагнув лужи, он пошёл к проходу между коробками других корпусов. На углу была дверь, заметить её всегда было трудно – ничем не примечательная, ржавая. Дверь нараспашку, она чуть покачивалась на петлях, издавая неприятные потрескивания. Зайти в корпус №4 легко, сложнее будет добраться до 6 этажа – на входе всегда стоит консьержка, строгая женщина лет 50. Может на шаг от порога она и пустит, но дальше уже никак не пройти. Выход у него был один – снова звонить Другу, чтобы он как-нибудь сообщил о знакомом, которого можно пропустить ко входу комнаты №408.       Он прошёл в свободное пространство широкого коридора – дальше шли комнаты первого этажа, и тут же сидела консьержка. В коридоре на стендах висели значки грамот и премий, которые обычно в таких случаях вешали – награды Правительства города Дегроидска. Лампочка мигала каждые 5 секунд. И такая вокруг была тоска, что Фрейз остановился и, чтобы скрыть неловкость, с глупой улыбкой сказал:       - Здравствуйте. Можете, пожалуйста, пропустить меня к комнате №408? – строгая на вид женщина повернулась к нему, и, не церемонясь, спрашивает:       - Поконкретнее поясните, к кому, - и вновь обернулась к маленькому телевизору со включенным «СТС». Вероятно, сегодня Фрейзу везёт и лишних расспросов можно не ждать и даже звонить, вероятнее всего, больному другу, не придётся.       - Дементьев …. Владимирович, - даже не особо заботясь, она лишь мельком спросила имя самого Фрейза и пропустила ко входу. Ему сегодня несказанно везёт.       Немного сбавив шаг, молодой человек подошёл к лифтовой шахте и вызвал лифт. Лифт с грохотом спустился к званому посетителю и с таким же лязгом взлетел к уровню четвёртого этажа. Свет так же мигал, как и в коридоре, только с меньшей периодичностью. Но оправдывая, вступив на четвёртый этаж такой же скованной атмосферы не чувствовалось – здесь будто было светлее: высокие стены выкрашены в белый, на полу надёжный ламинат, лишь было намного прохладнее и в каждой комнате стояла своя дверь – массивные железные, хилые деревянные или почти картонные, настолько ненадёжные. Но в 408 стояла слегка обугленная железная дверь. Она слегка защищала комнату от навивающей прохлады с длинного, бесконечного коридора.       Он поспешно открывает дверь, видя Друга слабым, ещё более белым, чем раннее, волосы взъерошены, глаза прикрыты, но он не спит. Одет в ту же одежду, в которой и ходит на пары, только шапка была откинута на тумбочку у кровати. Никого в комнате больше не было. Ему мучительно трудно, и он старается говорить с сильным, спокойным акцентом:       - У меня никотиновая ломка. Так хочется курить, но так болит голова, - на последнем слове он прикрикнул – боль начала выливаться наружу. Друг морщится и вжимает голову в подушку. Он несколько раз выныривает из неё, словно ему хочется получить дозу никотина прямо в кровь. Он чувствует то липкий жар, то голодный холод, а сердце вновь и вновь отбивает такт. Наступает новая стадия – страшной тошноты то ли от голода, который тот испытывал каждый день, то ли от переизбытка пищи. Второй вариант был наиболее маловероятен. Он мог предполагать, что в результате переохлаждения у него действительно болит кишечник.       Фрейз мало понимал, как можно тому помочь. Но попытался помочь хотя-бы с болью в голове – рассмотрев в углу маленькой комнаты-коробки графин с водой он немедленно налил её в стакан, предусмотрительно положив на тумбочку рядом с кроватью Друга таблетку «Дибазола». Поспешно и стакан оказался там же. Чуть поднявшись с кровати из последних сил, он закинул таблетку в рот, а воду слегка отпил. Фрейз больше ничем помочь не мог, но мог погладить того по голове, медленно проводя пальцами по холодному лбу, порозовевшим за считанные секунды щекам, белоснежной шее. Он будто пытался отдать своё тепло или очертить каждый сантиметр тела Друга, тактильно запоминая. Запоминая острые скулы, почти пропавшие с подросткового возраста щёки, не выпирающие уши и чуть вздёрнутый нос. Он был прекрасен. Ослепительно красив и болен. Болен так же и сигаретами, так же и Фрейзом. Была бы возможность, он бы заменил никотиновую ломку на ломку по Фрейзу – его заботе через действия. Он взъерошил непослушные, но мягкие волосы Друга. Мог и слегка обнять, боясь сломать того.       - Не бросай меня сегодня, ладно? – Друг слегка перехватил руку Фрейза, положив ту себе на щёку и легонько потерся о неё, - Без тебя я этот ужас не переживу.       Слегка потирая большим пальцем щеку Друга, как потирая драгоценную вазу, он, глядя в глубокие, любящие, меланхоличные глаза, сказал:       - Я никогда тебя не брошу, - отблеск зелёных глаз дал понять, что Друг услышал его. – Я обещаю. Ни сейчас, ни после.       Друг стал чаще дышать через рот, пытаясь избавиться от едкого чувства тошноты, накрывшего его, когда Фрейз убрал свою ладонь, и в его глазах появилась слабая благодарность:       - Спасибо, - А потом на Друга обрушилось что-то совсем другое – все его мышцы свело, и Фрейзу показалось, будто Друг теряет сознание – но и этого не было. В шее возникла боль, отдающаяся во все органы по позвоночнику, словно электрический ток пробил по железной проволоке. Тошнота была лишь лёгким началом.       - Тсс, не двигайся, только хуже станет, - тихий голос Фрейза стал настоящим успокаивающим, мгновенно подействовавшим на него. Он перестал двигаться, лишь грудь вздымалась при дыхании. Во время этой агонии, преодолевая яд, не было ни криков, даже тех, коих без него никогда бы не пережил бы таких болей, ни барахтанья собственного тела. Не было прерывистого стука в ушах - возможно, подействовали таблетки, а может, Фрейз просто заполонил разум и сместил все боли, ― Только не шевелись.       Сон медленно поглощал его - он теперь не старался цепляться за ниточку боли и просто заснул, и Фрейз медленно подполз прямо на кровать будущего возлюбленного, поцеловал его в холодную щеку, направляясь уже прямиком в сон о нём - о собственной пассии. Где-то отдалённо звучала весёлая музыка, радостно общаясь между собой. Отмечают. Но они оба рядом, это значит, что боль скоро пройдёт, но снова возникнет на утро, когда Фрейз уйдёт. Не сможет он сдержать обещаний, данных на словах, но он сможет сдержать бережно брошенное «Я никогда тебя не брошу».