Мои любимые истории.

Персонажи: Пензенский, Тула. Примечание: Время действия - современность. Конец осени всегда знаменовался такой неприятной вещью, как составление бюджета и распределение его, а точнее подготовка к этому действу. Проблемы финансовые не всегда были самыми радужными, поэтому многих посещала депрессия на почве отсутствия денег. И чем меньше было денег и больше долг, тем хуже было настроение. - Может на диету сесть?..- Пензенский задумчиво водил ручкой по тетрадному листку в линейку, где записывал стихи, какие-то важные даты, имена или пароли, а также просто рисовал цветочки и линии, скучая на каких-либо собраниях. Но сейчас из-под пера, оно же гелиевая синяя ручка, выходили только линии и смерчи. - Да и так худой, как щепка... Э-э-эх... Опять в долг просить...- поэт грустно вздохнул, упираясь лбом в лежащую на столе свободную руку и исподлобья глядя на кухню. Кухня была тиха и пустынна - все сидели по комнатам и готовились ко сну, либо плескались в ваннах. В общем, занимались делами, но весь этот праздник жизни проходил мимо Пензенского. - Как все плохо-то...- пробормотал он себе под нос, повыше натягивая старый розовый свитер, который висел на нем мешком. Свитер принадлежал Мордовии, поэтому изначально был больших размеров, чем надо, да еще и женский тип кройки заставлял ткань буквально пузыриться на худом и плоском мальчишеском теле. Дверь на кухню дернулась и с легким скрипом, присущим всем дверям старого дома, открылась. Пензенский не отреагировал, продолжая лежать носом в сгиб локтя, осознавая всю боль и печаль жизни, а так же чувствуя босыми ногами сквозняк, идущий от окна по полу. Все-таки ноябрь, уже по утрам выпадает легкий снежок, а иней прочно схватывает небольшие лужицы. Скоро будет зима, скоро будет совсем холодно, но зато красиво и не так печально на душе. - Пей чай,- голос оказался неожиданным - низким, немногословным, с хрипловато-бархатными нотками. Чашка стукнула о стол, а пара капель горячей жидкости весело всколыхнулись, падая обратно внутрь. Пензенский вздрогнул и все же поднял голову, глядя на серьезного и собранного, в общем, как всегда, Тулу. На нем была разношенная черная футболка, открывающая руки и ужасные шрамы на них. Спать в водолазках стрелок не любил. - Спасибо, не хочу,- вежливо отказался Пензенский, вздыхая и глядя на каракули на тетрадном листке. Чернила в ручке тоже кончались, навевая мысли о деньгах и их отсутствии. - Пей,- Тула, однако, был настойчив и даже упрям. И это были одни из его отрицательных черт, ведь объяснять мотивы своих поступков он не всегда мог, а потом обычно бывало уже поздно. - Чего тебе надо от меня? Иди куда шел!- грубо шикнул на него Пензенский, отодвигая рукой кружку. Та, проехав по столу, зацепилась за складку на скатерти и опрокинулась. Горячая темная жидкость веселой волной выплеснулась на цветастую ткань, разливаясь в одно темно-коричневое озеро. Поэт виновато прикусил нижнюю губу. - Я неудачник...- резюмировал он, шмыгая носом. Серые глаза увлажнились, а потом по щекам потекли совершенно немужские и нескупые слезы, капая на скатерть и на тетрадь, создавая крошечные лужицы, сливающиеся в одну. Не то чтобы Пензенский был любитель поплакать, просто он прекрасно знал, что слезы помогают успокоиться и выплеснуть из себя весь негатив и расстройство. Поэтому слезы он не считал грехом. - Бывает иногда,- не стал спорить с высказанным термином Тула, вздыхая и глядя на большое пятно из-под чая, за которое обязательно кому-нибудь из них влетит утром. Или вечером, смотря когда найдут. - Умеешь утешить,- всхлипнул Пензенский, недовольно хмуря светлые брови, стараясь утереть слезы длинными рукавами свитера. - Могу обнять, если хочешь,- пожал Тула плечами с видом человека, который хотел помочь, но не сильно преуспел, отворачиваясь и беря бумажное полотенце, чтобы хоть как-то промокнуть пятно на скатерти. - Правда?..- недоверчиво переспросил Пензенский, который на все девяносто девять процентов был уверен, что над ним издеваются. Благо любители этим заниматься в семье были. Тула просто пожал плечами, как бы предлагая самому решать правда это или нет, пачкая скомканные куски бумажного полотенца в чае, оставляя их лежать посреди этого чайного озера мысами надежды. Пензенский недоверчиво покосился на брата, а потом встал со стула, оставляя наполовину мокрую от слез тетрадь лежать на столе. И обнял невысокого, худого и костлявого Тулу, скрещивая ладони на спине и прислоняясь щекой к черной и лохматой макушке. Обнимаемый замер, будто статуя, крепко сжимая кулаки. В глубине души, в очень большой ее глубине, он все еще ценил теплые и дружеские прикосновения, но все это давно скрылось за толстым и неровным слоем предательств и паранойи, которые не давали верить окружающим и спокойно относиться к ним. Пензенский же, прожив такую же полную крови, бунтов и лишений бедную жизнь парня, который вечно был на побегушках у начальства, как-то сохранил в себе нежную любовь к семье и просто всем людям, веря в то, что все будет хорошо. Но, несмотря на такую непохожесть, разные взгляды на жизнь и разные ценности, худые и бледные руки со шрамами и натертыми от грубой работы мозолями сомкнулись за спиной парня в розовом и старом девчачьем свитере, перешедшем по наследству от сестры, обнимая и неуверенно гладя по острым лопаткам.