Мои любимые истории.

Персонажи: Мордовия, Татарстан, Пензенский, Московская, Тула. Примечание: время действия - июль 1841-го. - Пенза, ну хватит плакать... Глаза все опухли, нос красный, не ел три дня... - Изыди, я в трауре... - Ах, с сестрой препираться?!- возмущенно всплеснула руками Мордовия, отвешивая брату подзатыльник и так впечатывая его носом в стол. Заохав, девушка подняла младшего родственника, проверяя на наличие разбитых частей тела. Но таковых не наблюдалось, поэтому девушка отпустила плечо брата. Он рухнул обратно на стол, утыкаясь носом в листы тонкой белой бумаги, слезами пачкая ее и заставляя чернила расплываться фиолетовыми кляксами. - Ну хватит, Пенза... Люди смертны, ты знаешь это. Рано или поздно они умирают,- сестра осторожно провела мозолистой и изнуренной от тяжелой работы в поле ладонью по светлым волосам брата, которые растрепались и торчали во все стороны. Он начал их отращивать примерно полвека назад, поэтому теперь они стали такими длинными, что их можно было собирать в хвостик. - Он умер ра-а-а-ано!- волком провыли откуда-то со стороны столешницы, а по всхлипывающим и рыдающим звукам стало понятно, что начался новый приступ слезоразлива. Мордовия вздохнула и закатила глаза, глядя на небольшой нарисованный портрет молодого человека не самой симпатичной наружности, с черными волосами и бледной кожей, облаченного в гусарский мундир. Сбоку около портрета была витиеватая роспись М. Лермонтова. - Он ушел также, как Пушкин... Ты же любил его тоже, помнишь?- попыталась переключить брата на что-то позитивное Мордовия, но в голосе ее было много сомнения, ибо сама она была немного далека от мира поэзии. Надо же кому-то работать целыми днями, чтобы было, что есть. - Он тоже его люби-и-и-и-ил!..- новая порция истерики не заставила себя ждать. Блондинка вздохнула и решила, что больше не будет стараться, а то сделает только хуже. А у них и так много дел, чтобы следить не наложит ли на себя руки младший впечатлительный брат. Похороны поэта состоялись три дня назад, и с тех пор Пензенский непрерывно рыдал в комнате поэта в доме его бабушки в Тарханах. Он успел сильно прикипеть душой к нелюдимому, отстраненному и загадочному молодому человеку, который писал грустные стихи о любви и никак не мог привлечь к себе внимание девушек. Однако, Пензенский везде хвостиком ходил за ним, буквально глядя в рот и записывая все его стихи, показывая свои и слушая рекомендации. И поэтому смерть поэта на дуэли в Кавказе произвела на него слишком сильное впечатление. Но люди смертны, тут ничего не поделаешь, и обратно их не вернешь. - Ему надо развеяться,- покачала головой Мордовия, прикрывая дверь и прислоняясь к ней, вздыхая. Рыдания слышались даже сквозь крепкую дубовую дверь, и брат явно не собирался останавливаться. Даже друзья и родственники уже перестали скорбеть так сильно. Хотя потеря, в литературном смысле, и правда была громадна. - Ему надо выбить всю дурь из головы,- Татарстан решительно стукнула кулаком по ладони. Она была за радикальный метод разрешения проблемы путем наваливания кучи дел. Хотя бы потому, что вообще была далека от русской поэзии. - Нет, так нельзя. К тому же, он и так слабый, а сейчас совсем ни на что не способен... Пусть Московская возьмет его на прием. Они ему нравятся,- примирительно улыбнулась Мордовия. Татарстан скептически выгнула бровь, вытирая грязные от земли руки от собственный передник. Ей растраты денег на балы и приемы не нравились, но чего только не сделаешь для того, чтобы показаться в красивом новом платье. В этом смысле они были очень даже человечны. Естественно, платья и брат оказались примерно на одной ступени в ранге ценностей девушек, поэтому торжественно было решено, что Пензенского можно послать на торжественный прием в столицу. Самого парня особо не спрашивали, так как он был в полнейшем трауре и депрессии. Даже не поцеловал сестер на прощание. Но они особо и не обиделись. В столице все было оптимистично и не так сильно напоминало о трагедии, как в доме, посреди вещей и напоминаний. Поэтому Пензенский даже перестал плакать, вытирая красные от слез глаза. Сейчас он выглядел крайне непрезентабельно, прямо в тон красному гусарскому мундиру, который он носил по старой памяти, ведь последний раз оружие в руки брал в начале века. Но воинское звание было, так что почему бы и нет. Тем более, с его подтянутой и худой фигурой, ему очень это все даже шло. Прием был вечером, поэтому до его начала надо было привести себя в порядок, да и настроиться на определенный лад. Никому же не нужны грустные мины на радостном событии, даже если эта мина симпатична и стратегически необходима. Но макияж и самоубеждение сделали свое дело - на прием Пензенская губерния явился более менее оптимистичным, хоть и не до конца уверенным в том, что он делает и кому это нужно. Но яркая жизнь приема подхватила его, не давая выкрутиться и затягивая в центр. Красивые пышные платья, изысканные прически, напудренные носы и закрученные парики, светские беседы и курлычущий французский окутывали в какой-то шелковый, светлый кокон, не давая из него выбраться. Танцы, напитки и легкие закуски, время, которое будто бы замерло на месте, яркие лампы, открытые настежь двери, через которые влетал легкий летний ветерок, медленно играющий оркестр - и Пензенский постепенно повеселел. Но зато сильно устал, все-таки у него давно не было практики в танцах, ровно как и в разговорах с незнакомыми людьми светского общества. С крестьянами как-то лучше выходило, попроще, не так высокопарно. Но светское общество на то и светское. Уставшего и желающего отдохнуть Пензенского толпа буквально вышвырнула к стенам, около которых стояли столы с едой и напитками. Тут было поспокойнее, хотя бы потому что закуски кончились, и все сместились к следующим столам. Блондин облегченно оперся на столешницу, задумчиво разглядывая оставшиеся бокалы с вином и думая, стоит ли ему пить. Чаша весов колебалась от положительного решения к отрицательному, но обдумать этот вопрос обстоятельно помешал чей-то внезапно раздавшийся надрывистый, сухой кашель, который обычно бывает у людей, долго работающих в пыльных или закопченных местах, где нечем дышать. Пензенский выпрямился, удивленно оглядываясь. Вокруг почти никого не было, если не считать одинокой фигуры около колонны, которая подпирала ее плечом и пристально смотрела куда-то в толпу, явно за кем-то наблюдая. Достаточно поношенная одежда, черные волосы, бледная кожа и обособленная манера держаться за пределами толпы. У Пензенского екнуло и болезненной струной оборвалось сердце. - Миша?..- он удивленно присмотрелся, не веря, потому что еще несколько дня назад видел тело, которое похоронили в маленькой часовне. А люди, какими бы хорошими и талантливыми они ни были, не оживают. Это был кто-то другой. Такой же бледный, с острыми скулами и впалыми щеками, не симпатичным лицом, черными как смоль волосами и колючими черными глазами. Какой-то парень, совершенно чужой, который следил за кем-то в оживленно болтающей толпе. Пензенский подошел ближе, будто завороженный. Незнакомец скосил на него глаза. Он был ниже ростом и немного тоньше в плечах, но это не мешало ему смотреть свысока. - П-позволите?..- спросил разрешения блондин, кивая на колонну, к которой прислонился черноволосый парень. Тот молча пожал плечами и не стал возражать, переводя свой взгляд обратно в толпу, где что-то обсуждали. Пензенский прислонился рядом, не зная, что ему делать, но чувствуя, что начинает потихоньку сходить с ума, раз ему везде мерещится покойный поэт. И, чтобы отвлечься, он решил смотреть туда же, куда вглядывался его сосед по колонне. В толпе явно шло бурное обсуждение чего-то. Взрослые военные с густыми усами, молодые щеголи-поручики, хихикающие и поддакивающие дамы и одна выделяющаяся ораторша - девушка лет четырнадцати с бокалом вина в руках. На ней было роскошное красное платье, а на голове был парик, скрывающий натуральные волосы, каскадом поднимающийся наверх. Незнакомец пристально следил за ней, немного нервно выдыхая, когда кто-то проводил рукой рядом с головой девушки, и недовольно щурясь, когда стоящие вокруг люди заслоняли ее. - Она Вам нравится?..- вдруг спросил Пензенский, который по своей натуре не мог долго молчать. Разве что тогда, когда писал стихи, но сейчас этим было негде заняться. А подбирать все устно он пока не мог. - Мм?- незнакомец очнулся от оцепенения, тряхнув головой и заставив черные и явно жесткие волосы немного разлохматиться. - Либо она Вам нравится, либо Ваш интерес с даме явно не здоров,- уверенно кивнул Пензенский, который видел и читал столько любовных историй, что считал себя неплохо в этом разбирающимся. Хотя практики было маловато. - Ни то, ни другое,- хмыкнул черноволосый, как бы общаясь с собеседником, но при этом продолжая следить за девушкой, которая явно не подозревала о таком нездоровом интересе со стороны. - Разве?..- огорчился блондин, который не преуспел в своем любовно-дедуктивном мышлении, что не могло не расстраивать. А он и так был не в самом радужном настроении. - Она моя сестра,- отчеканил незнакомец, немного меняя позу и потирая затекшее и замерзшее от прикосновения к холодному камню плечо. Пензенский понятливо вздохнул и снова заткнулся, углубляясь в себя и мельком поглядывая на стоящего рядом человека. Он казался каким-то странным, и хоть и выглядел как ребенок, говорил как взрослый и опытный человек. Да и странная от него шла энергия - спокойная, мертвенная, тяжелая. Дама, видно, закончив спор и кому-то что-то доказав, обернулась. Прекрасные голубые глаза, как два бездонных озера, устремились на парней, а сама девушка улыбнулась. И, ловко пробираясь сквозь людей, подошла к ним, оправляя рукава платья. - Приятно видеть, что вы уже познакомились,- улыбнулась она крайне знакомой улыбкой. Незнакомец легко улыбнулся в ответ, а Пензенский наморщился, стараясь вспомнить, где он слышал этот голос и видел эту улыбку. Ведь они кажутся такими знакомыми, и если бы не парик, он бы точно узнал. - Тула, это Пензенская губерния. Пенза, это Тульская губерния,- представила она парней друг другу. Те удивленно покосились на только что представленных самих себя. Тула прищурил глаза, зачем-то кивая. - Я тебя таким и представлял,- удовлетворенно кивнул он, радуясь, что мир реальный не разошелся с той картинкой, которую ему нарисовала фантазия при обилии свободного для мышления времени. - Ты - лучший оружейник Российской империи?..- очень удивленно пробормотал Пензенский, который представлял себе кузнецов и вообще всех, кто изготавливает оружие, немного по-другому. Как минимум выше, а в идеале - такими же богатырями, как Тамбовская губерния. - А ты лучше всех разбираешься в любовных делах?- хмыкнул Тула, скрещивая руки со множеством старых следов от ожогов и мелкими ранами на груди. Ему приходилось приподнимать голову, чтобы общаться со старшей и поэтому более высокой Московской и с младшим, но просто долговязым Пензенским. Но при этом он не терял собственного достоинства. - Видно, вам есть о чем поболтать, мальчики,- дама улыбнулась, тщательно скрывая смех.- Тогда я пойду и не буду мешать,- она легко махнула рукой и ушла, оставив после себя легкий шлейф аромата от духов. Пензенский обиделся и развернулся в противоположную туляку сторону. Тот тоже развернулся, но лишь потому, что туда ушла Московская. Обиду он ни на кого не держал. - Прости, пожалуйста, каждый может ошибиться,- пообижавшись, решил пойти мировую Пензенский, оборачиваясь. Его сосед по колонне немного обернулся, смеривая блондина внимательным взглядом, а потом кивнул, соглашаясь с выраженной мыслью. И отвернулся обратно. - Ну ты и...- Пензенский фыркнул, а потом решил стать мстительным и легко дернул стоящего рядом парня за прядь волос. Тот либо ничего не почувствовал, либо проигнорировал. Тогда Пензенский решил действовать заметнее, и осторожно растрепал чужую макушку. На ощупь волосы были жесткими, но приятно чистыми и гладкими, напоминая гриву коней. - Зачем ты трогаешь мои волосы?..- через несколько секунд решил поинтересоваться Тула, понимая, что трепка волос не останавливается, ибо блондин за спиной явно вошел во вкус. - Они такие приятные...- негромко и радостно пробормотал Пензенский, перебирая послушные пряди, которые, даже если сильно растрепать, ложились потом обратно буквально в то же место. Его собственные мягкие волосы так не могли и торчали в все стороны, куда захотят, после трепки, пробежки или сна. - Совсем как у сестренки Татарстан,- восхищенно прошептал Пензенский, которому сестры не доверяли свои волосы, заплетая себя самостоятельно. Поэтому приходилось любоваться на такую красоту издалека. - Прекрасно,- пробурчал Тула, становясь похожим на сильно растрепанного и злого ежика, ведь кое-как прилизанную прическу окончательно растрепали, вернув ее в обычное состояние и продолжая растрепывать дальше.- Еще один чудак в семье... Везет мне на них. - Как грива лошадок, о-о-о-о, как приятно-о!.. - Определенно везет...