Последняя парта

      Каждый из нас, наверное, помнит одну из своих бессонных ночей. Ту самую, не где ты делал домашку или учил уроки, чтобы завтра с чистой душой пойти в школу. А ту, где ты уделил время самому себе. Чтобы понять себя и то, что ты дальше будешь делать. Проще говоря — план на будущую жизнь.       Такие ночи у Достоевского были почти каждый день. Из-за чего он, как живой труп, ходил на занятия. Синяки под глазами, которым не было конца, бледная кожа, слегка растрепанные волосы. Несмотря на все это, в глазах Гоголя он был прекрасен.

***

             Тот замечательный день был не то что бы обычный. Скорее, один момент преподнес этому дню яркие краски, хоть и для одного из них всё было как в тумане. Последний год в школе давался всем тяжело. Из-за того, что каждый день по восемь уроков. Для Фёдора они проходили незаметно. Ведь все эти уроки он находился в объятиях собственного сна. И у него не было страха того, что его могут спросить.       Наоборот.       Его старались не трогать лишний раз. Ибо он опять зайдёт немного не туда. А его соседа и вовсе не хотели спрашивать. Был момент, когда он затянул свой ответ у доски на полчаса, ещё и шутки свои шутил.       В общем, не жизнь, а сказка.       Вот подходит к концу седьмой урок. Следующий был тот самый нелюбимый двумя урок — физика. В их школе только один человек знал эту физику на отлично. Причём сам же ломал все её законы.       Думаю, понятно кто.       Короче говоря, тем двум сейчас не до физики. Главное то, что сейчас под одной из лестниц, на первом этаже, сидели два парня. Точнее, один сидел. Достоевский полусидя, полулёжа был на Гоголе, чуть приобнимая того. Гоголь же, по своей возможности, положил свой подбородок на шапку Фёдора. При этом удивляясь, как тому в ней не жарко.       Так прошел весь урок, и пришло время физры. Какой гений придумал ставить физру в конце расписания?       — Фёдор Михайлович, нам пора вставать и идти на последний урок, — пришлось немного повысить голос, чтобы разбудить и без того сонного Федора.       — Ага, — даже после своего ответа он не сдвинулся даже на миллиметр.       — Федор?       — Ага.       Затем пару секунд молчания для того, чтобы задать новый вопрос:       — Ты не спишь?       — Ага.       — Что ты ел сегодня?       — Чай.       — ...Так ладно, пойдём.       Путь до спортзала был не таким уж и далёким, и парни быстро дошли до него. После звонка прошло уже минут двадцать.       И вдруг началось.       — Слушай, Николай, — в это время Фёдор лежал на скамейке, чуть двигая с лица шапку ближе к затылку, чтобы видеть собеседника напротив. — Пойдем в столовку.       —…Не думал, что ты такое когда-нибудь предложишь. Да и к тому же ты прекрасно понимаешь, что там остался только хлеб.       — Хлеб — это пища богов, и когда ты хочешь есть, даже хлеб для тебя станет самой вкусной едой на всей земле.       — Опять твоя болтовня про бога, — на этот раз уже не только ноги Коли были скрещены, но и руки. — Ну и каков твой план? Для того чтобы выйти, нужна причина.       — Николай, ты же знаешь меня, — на собеседника упал взгляд, что заставил того смутиться и задаваться лишними вопросами. — Просто скажем, что мне стало плохо, а ты меня провожаешь, чтобы я не упал где попало.       — Ну, может, это и сработает, — после погрузился в раздумья о том, как это все будет выглядеть, но пришлось выйти из транса, когда уже тащат за воротник рубашки.       Выход из спортзала прошёл успешно, но осталось не попасться другим учителям на глаза. В столовой и в правду не оказалось ничего, кроме хлеба.       Кажется... Или они тогда своровали полбатона каждого вида хлеба?       Употребление пищи прошло тоже вполне успешно. Осталось выйти из столовой так же незамеченными. До звонка оставались какие-то пару минут. Но нет же, по пути они совершенно случайно и для троих неожиданно попались на глаза учителю физики.       — Реально попались, — с тяжелым, но в то же время немного радостным выдохом продлевает учитель. — Короче, берете вещи и идите ко мне в кабинет убираться, Чуя проследит, чтобы вы работали, и к вечеру, чтобы кабинет сверкал. А мне уже пора.       — А все так хорошо начиналось... — заявил опущенный куда ниже Гоголь.       — Слушайте, мне вообще нет дела до вас, — ключи звонко вышли из кармана Чуи и оказались в руке блондина. — Почистите там хоть что-нибудь для вида, а мне пора гулять с собакой.       После он ушел, а путешествие до кабинета физики выбило уже все силы. Третий этаж — это ужас.       Первое, что увидел Фёдор, зайдя в кабинет, так это последнюю парту, за которой никогда не было стульев. Думаю, в каждом кабинете была такая парта. Пока Гоголь думал, с чего начать уборку, Фёдор улёгся на той парте, прикрыв лицо шапкой в попытках уснуть. Николай решил, что потом его разбудит, а пока сам приберётся.       Так прошло полтора часа.       В то время, когда Коля убирался, Фёдор не мог не посмотреть на него.       — Выглядишь как горничная, — пошутил Федя, ожидая от того чего угодно.       — Было дело, — с ухмылкой заявил Коля, подходя к той последней парте.       — В смысле было? — от такого поворота даже на локти пришлось привставать, а Николай уже стоял между его свисающих с парты ног и во всю наклонился к лицу Федора, оставляя между ними пару сантиметров.       — Ну знаешь, Феденька, вообще, для тебя я могу быть кем угодно, — между ними оставалось все меньше и меньше расстояния. Из-за чего можно было услышать каждый вздох.       Николай решил первым сократить между ними расстояние до минимума, впившись губами в чужие. Их языки переплетались, но особенную инициативу проявил Коля. Его язык блуждал во рту Фёдора, будто человек, совершивший преступление и избежавший наказание. Попутно нижняя половина тела Достоевского была оголена, а та одежда, что была на нём, оказалась на полу. Даже обувь спала.       Воздуха уже не хватало обоим, так что пришлось разорвать поцелуй и сосредоточиться на другом.       Смазка на пальцах Гоголя так же быстро появилась, как вместе с ней исчезли и пальцы внутри Фёдора. Ему же ничего не оставалось, как запрокинуть голову назад и хрипло постанывать от плавных движений внутри него.       — Представь, однажды мне пришлось побыть уборщиком в одной компании, и мне дали помощника, грубо говоря, по швабрам. И он же меня за такое время так выбесил, что я не выдержал и засунул ему эти же швабры в задницу, да так, что те насквозь прошли. Ну и логично, что он не выжил после такого буллинга от шута, — через мгновение пальцы вышли, в знак того, что и растяжка, и история закончены.       — Кхм... Занятно, — это всё, что мог выдавить из себя Фёдор.       И опять же, быстрое и резкое движение внутрь, отчего Достоевский выгнулся в спине и издал то ли крик, то ли стон. И с каждым толчком локти предательски дрожали. Из-за чего пришлось опуститься с них на стол и прикрыть шапкой лицо, чтобы не было видно уже настолько ярко выраженного смущения.       Ещё пару толчков, и оба кончили, кто на себя, кто на парту. После настал звёздный час салфеток и час на уборку.       К концу уборки Николая будто осенило.       — Я, кажется, понял, почему за той партой нет стульев.       — Наверно, потому что они сломаны?       — Наверно, потому что они не нужны, — уже с утверждением сказал Гоголь, смотря на выражение лица Достоевского.       — Вполне возможно. Смелое предположение.       Он улыбнулся? Именно искренней улыбкой, а не той крысиной ухмылкой, от которой каждый готов сесть на колени и выполнять всё, что тот скажет, но при этом боясь его до потери пульса.       И эта искренняя улыбка была для Коли и только для него. Из-за нее хочется остановить время и любоваться ею, пока не надоест.       Даже когда Коля провожал его до дома, она не сползла с лица Феди, и по ней можно было прочитать, что пусть он ей любуется до их разлуки.       Всё так и случилось, когда они разошлись. В реальности её не увидишь, но в мыслях она сохранилась, и именно эти мысли не давали покоя той ночью.       Видимо, завтра никто не выспится.