Желания

Черный толкает коляску Курильщика по коридору, и делает он это быстро и молча, будто торопится куда-то и может не успеть. — Куда мы так несемся? Пожар, что ли? — Это было бы слишком хорошо, чтобы быть правдой, — усмехается Черный за его спиной и еще прибавляет скорости. Курильщик никогда не думал, что его старенькая коляска может так летать. Когда они с разгону кое-как вписываются в поворот, на полной скорости вставая на одно колесо, адреналин играет в крови и сердце тяжело бухает где-то в горле. Курильщик знает, что Черный не уронит, и от этого дыхание перехватывает даже сильнее, чем от скорости. Хорошо, что коридоры днем почти пустые, иначе они бы точно кого-нибудь сбили. — Ты можешь мне нормально объяснить сначала, в чем дело, а не тащить черт знает куда? Черный как нельзя кстати берет пример со Сфинкса и только усмехается в ответ. Впрочем, нельзя было сказать, что Курильщик не понимает, но от этого он заводится только сильнее. Сложно было не понять, когда Черный уже который день подряд пытается помочь ему при каждом удобном случае, огрызается на всех вокруг, когда Курильщику говорят что-то недовольным или снисходительным тоном или смотрят искоса. Черный пялился на него из-за раскрытой книги, которую якобы читал, и не отворачивался, когда Курильщик ловил его взгляд; Черный делал расслабляющий массаж на пояснице, когда к вечеру та затекала от долгого сидения. Руки у Черного были на удивление мягкими, а движения — осторожными, и тепло от прикосновений расползалось по спине вверх и отдавалось в паху. Курильщик мурлыкал бы от удовольствия, если бы за ними в это время в комнате не находилась вся стая. Они не наблюдали за ними нарочно, не сказали бы и слова и даже не посмотрели в их сторону, но Курильщик знал, что они бы точно заметили, что эта помощь Черного отличается от всего, что тот делал для Курильщика раньше. Эта комната была ненормальной, и если бы не Черный, Курильщик бы уже лез на стенку и выл от тоски на луну вместе со Слепым. У Сфинкса были глаза цвета свежей травы и обаятельнейшая улыбка, хоть и редко удается ее поймать в последнее время, у Слепого — скрытая в тощем, тщедушном теле сила и белые, длинные, гибкие, как змеи-альбиносы, пальцы; Лорд был просто невозможно красивым, и дыхание перехватывало каждый раз, стоило только взгляду задержаться на нем чуть дольше обычного. Все они притягивали внимание, и Курильщика это не радовало. Особенно когда они спали в одной общей куче, когда посреди ночи Табаки горячо прижимался к его плечу и бормотал что-то бессмысленное, а Лорд во сне забрасывал на него бедро, и оставалось только скинуть с себя его ногу и лежать, медленно дыша сквозь сцепленные зубы, и силой воли удерживать руки, которые сами собой стремились вниз. Всех остальных жильцов четвертой, кроме него, проблема внезапного стояка, похоже, не мучила. Их даже Закон волновал постольку поскольку. Они настолько привыкли друг к другу, что абсолютно не заморачивались такими мелочами, слишком мелкими и приземленными для них. По крайней мере, Курильщик был в этом практически уверен. А Черный… Черный был единственным нормальным из всех обитателей четвертой, и он один понимал Курильщика, а Курильщик понимал его. В одном из учебных коридоров Черный наконец останавливает коляску. Курильщик дышит тяжело, а этот, кажется, даже не запыхался. — Ты ведь тоже не веришь во все это? — Во что? — Курильщик делает вид, что не понял, удивленно моргает. Что-что, а строить из себя то, чем ты не являешься, здесь учат отменно. Он давно привык. — В Дом, в правила, в порядки, во все эти сказки, которые они рады принимать за правду, — перечисляет Черный монотонно. — Я давно здесь, давнее даже, чем Сфинкс, и я знаю, о чем говорю. Он хочет одурачить самого себя и всех вокруг, он думает, что если верить в сказку, то получится в ней жить. Они все придумали свой Дом со сводом законов, вне стен которого они — ничто, и теперь они стараются играть изо всех сил. Вожаки это понимают, остальные даже не осознают: стайный инстинкт, что с них взять. — И зачем ты все это мне рассказываешь? — Курильщик смотрит исподлобья, пытаясь понять, зачем Черный растолковывает ему прописные истины. Он-то полагал, что тот гонит его коляску в отдаленный закуток коридора совсем не для того, чтобы поговорить. Сердце до сих пор стучит слишком часто, а в животе от волнения и ожидания сворачивается тугой горячий комок. — Ты не такой, — Черный улыбается. Курильщик пытается и не может вспомнить, когда он еще видел, чтобы Черный улыбался, и от этого ему становится тепло — Черный улыбается всегда рядом с ним. — Ты тоже видишь, что здесь нет ничего, осталась обыкновенная пустота, да и ее скоро не будет. — И ты не будешь скучать? — спрашивает Курильщик, на ощупь находя в кармане пачку и выуживая из нее сигарету. Черный смотрит на него пристально. Удивительно, какой Черный на самом деле, когда он находится не среди состайников в четвертой, — думает Курильщик. Вся четвертая целенаправленно делает из него дурака. Как и из самого Курильщика. Этим Черный ему и нравится. И не только этим. — Нет, не буду. Я уже вдоволь наскучался, пока жил здесь. Дом так и не стал моим домом, как ты мог заметить, хоть я и старался. Долго… — Как и моим. Но я поздно сюда пришел, — мотает Курильщик головой. — Лорд пришел еще позднее, чем ты, — Черный пожимает плечами, раздумывает немного, нервно отбирает у Курильщика из пальцев сигарету и затягивается сам. — Все дело в нас? — Да, дело только в нас самих. Мы не можем быть частью, хоть иногда и очень хочется быть вместе с ними со всеми. Тогда на тебя, по крайней мере, не будут смотреть, как на врага. Но это все бред и совсем не ново. Ты мне нравишься, ты знаешь? Черный опускает глаза, и в этом есть что-то такое, чего Курильщик не мог понять. Как будто тот не уверен и чувствует себя неловко. Как будто Черный только что признался в чем-то очень глубоко личном, как будто эти слова значили для него больше, чем для Курильщика. — Ты мне тоже, — он усмехается. Щеки, вопреки его желанию и ощущению наконец-то правильности происходящего, начинают стремительно разгораться. Как тогда, когда Черный массировал ему затекшую после долгого сидения поясницу, и от его пальцев по спине вверх и вниз растекался жар. Когда Черный, шутя, поднимал его на руки, чтобы усадить в кресло. Когда Черный с беспокойством в голосе спрашивал у него, все ли в порядке. — И что теперь? — спрашивает он едко и краснеет еще сильнее, когда Черный подносит к его губам сигарету и случайно касается подушечками пальцев сухой тонкой кожи. — Мне полагается сводить тебя в Кофейник и угостить чем-нибудь? — скептически интересуется он в ответ. Курильщик мотает головой отрицательно. Сама мысль о таком была ужасной — им тогда точно жизни не дадут. Черный осторожно накрывает его левую руку, лежащую на подлокотнике, своей, гладит большим пальцем по запястью и смотрит, смотрит выжидающе. Курильщик выбрасывает сигарету на пол под колеса своей коляски — окурок упал удачно, как раз получилось переехать его колесом. — Можно просто потрахаться, — буркнул он, не глядя, — кому нужна вся эта романтическая хрень? Черный хмыкает и отворачивается на секунду, наклоняется к нему — обзор Курильщика заслоняет большая тень, — и трогает губами его губы почти невесомо, прижимается на миг, чтобы тут же отстраниться. Он и отстранился бы, если бы Курильщик не закинул руки ему на плечи. — Не знаю, как тебе, — пробормотал Черный, тоже порозовевший, — а мне очень даже нужна. Курильщик кивает быстро. Да что там кивнуть — он сейчас на что угодно согласиться готов, только бы Черный не останавливался, а иначе он крышей поедет. Он и не знал, что сердце может так частить и почти выпрыгивать из горла, и это будет приносить ему вместе с привычным уже возбуждением и удовольствие. Черный неловко тыкается губами ему в шею, обдавая кожу горячим выдохом и носом проезжаясь по подбородку. Прикосновения получаются самыми обычными — что может быть необычного в касаниях кожи к коже, — но они вырывают Курильщика из реальности с пустым разукрашенным коридором. Черный поднимается выше и целует его уже настойчивее, глубже, прикусывая нижнюю губу, забираясь языком в рот, влажно облизывая десны и небо. Курильщик понимает только потом, когда Черный, тяжело дыша, отходит на шаг назад от него, что прижимал его к себе за шею настолько крепко, чтобы эту шею мог бы и сломать. — Просто потрахаться, говоришь? — Глаза у Черного блестят и голос срывается, падая так низко, что у Курильщика сладко сжимается и пульсирует внизу живота. А потом он молнией залетает за коляску Курильщика, крутанув ее вокруг себя и чуть не выбросив сидящего в ней за борт, и влетает в ближайший пустующий по случаю выходных класс. Класс, надо сказать, для этих целей использовали уже не раз, как отметил про себя Курильщик, мельком заглянув в мусорное ведро и обнаружив в нем разноцветные веселенькие резинки. Он хихикнул, Черный тоже. Накачанные тысячами тренировок руки вытаскивают его из кресла и усаживают на парту, и сам Черный становится между его ног. Курильщик не шевелится и глаз не может отвести от ширинки Черного, которая натянута до того, что, кажется, молния сейчас лопнет. Как во сне, он тянет руку вперед и накрывает ладонью твердое, осторожно сжимает, проходясь вверх и вниз, и Черный шипит сдавленно сквозь зубы, а глаза у него крепко зажмурены. Это даже забавно, думает Курильщик, когда ласкает Черного сначала сквозь ткань брюк, а потом расстегивает их и касается горячего, твердого члена сквозь трусы. Черный плывет, Курильщик видит приоткрытый от частого дыхания рот и влажно блестящие зубы. Он сжимает пальцы чуть сильнее и слышит низкий, тихий стон, исходящий будто откуда-то из самой глубины горла, от которого крышу теперь сносит и ему. Курильщик наконец-то отрывает от него руку, чтобы расстегнуть и свои джинсы тоже, и Черный в этот момент приходит в себя и открывает глаза. Курильщик знает, что взглядом можно убить, но то, что взглядом можно и сжечь, он понял только сейчас, в тот самый момент, когда Черный наконец фокусируется на нем, видит его и хочет его настолько, что Курильщик готов взвыть и отдаться ему в этот самый момент каким угодно образом. Черный продолжает смотреть на него, и Курильщик не может оторваться от его глаз, боковым зрением улавливая, как вытаскивает тот из заднего кармана брюк оранжевый квадратик и маленькую, в пол-ладони, банку вазелина. Курильщик кусает губы и думает, что сильнее покраснеть уже невозможно, когда его уши полыхают так, что, кажется, сейчас загорятся и волосы рядом. Черный тянется к его ремню, чтобы расстегнуть, тянет молнию вниз, а за ней спускает джинсы вместе с трусами до коленей. Курильщик успевает подумать совершенно не в тему, что еще полгода назад он был добропорядочным Фазаном, и ему и в страшном сне бы такое не приснилось. Потом Черный одной рукой накрывает его член, а другой прижимается скользкими пальцами той самой дырочке, и Курильщик, сам того не желая, в первое мгновение начинает зажиматься, но дрочащая ему рука делает свое дело. Вскоре Курильщик выгибается и подается вперед, чтобы впустить в себя пальцы сильнее, кусает губы, чтобы не стонать в голос, и может только материть про себя Черного за то, что тот медлит слишком долго. Когда Черный наконец опрокидывает его спиной на столешницу и приставляет к входу головку члена, Курильщик выдыхает и сам, первый насаживается и замирает с выгнутой дугой поясницей, привыкая к новому ощущению, а затем постепенно расслабляется. Он понимает, что лежал с закрытыми глазами, только когда разлепляет ресницы и видит нависшего над собой Черного с темными, бездонными глазами-омутами. Черный целует его в губы и толкается вперед, придерживая руками бедра Курильщика с обеих сторон. Зато потом, уже после того, как кончили оба, возникает отвратительное ощущение неловкости. Даже несмотря на то, что Черный его обнимает и целует в висок под взмокшими от пота волосами и за ухом. — А знаешь… — говорит Черный, и голос у него на удивление не веселый, а, скорее, задумчивый. Говорит и мотает головой, замолкая. — Что знаю? — переспрашивает Курильщик. Сейчас он знает только то, что руки нужно чем-нибудь занять, а вытаскивать пачку из кармана лень. И еще он знает, что он, несмотря на неловкость, был бы не против повторить. — Я тут подумал… У Сфинкса волос нет нигде. Совсем нигде. — Я не видел, — отзывается Курильщик. И если до этого ему было всего лишь неловко, то теперь становится просто грустно.