Колыбельная для червей

      Сыро, душно, странно. Синяя темнота погружает в утробу, в которой слышен только шелест воды в трубах. Перед глазами слегка рябит от того, как в неровные сырые стыки плитки заполняет черное, гибкое. В стене что-то скребется, воет из коридора, грохочет по полу инвалидное кресло. Грудь стискивает, дышится хрипло. Духота делает кожу липкой, мокрой, отчего желтые большие перчатки прирастают к рукам. Хочется содрать их, вывернуться из этой утробы хоть ногами вперед и выползти, но он продолжает методично натирать раковину.       Работать уборщиком Эрик выбрал не по своей воле. Точнее, по своей, но вынужденно: в кафе сказали, что он недостаточно вежлив с посетителями, на заправке отказали, сказав, что знают его отца; родители, с детьми которых он занимался вечерами, решили, что взрослый парень плохо влияет на их избалованных детей. Он нигде не задерживался на слишком долгое время, но в больнице всегда нужны рабочие руки, даже если эти руки должны чистить от налета фаянсовые бока унитазов и драить полы во всем отделении. Жаловаться нечего — он сам виноват в том, что сейчас делает. Тяжело признать, но это факт, и альтернатив пока не наблюдается.       — Я закончил! — Эрик сдирает мокрые изнутри перчатки и, прищурившись для прицела, кидает их в урну под раковиной. Он поднимается с колен, хрустя позвонками и коленями, и слегка отпихивает от себя ведро тупым носком поношенного ботинка. Тянется, подергивая ногами, и укатывает ведро за собой, в зелено-белый больничный коридор, который к этому времени почти опустел.       В городскую больницу его взяли работать почти за <<спасибо>>, однако нашлись у этого и плюсы: Эрик может приходить когда хочет, уходить когда хочет, звать кого хочет. Вот только после школы звать не хотелось вообще никого. Хотелось быть единственным человеком, который существует только в пределах своей работы, и это вышло бы, если бы здесь не работали еще добрые десятки людей.       — Сейл, а толчки кто мыть будет, королева Елизавета? — из-за двери в соседнее помещение выглядывает приземистый Барт, зажавший в зубах сигарету, воняющую бумагой. — Ты учти, тебе тут за дело платят, а дело твое...       — Заткнись, Барти, ради Христа. — пухлая рука затягивает его обратно, чуть не заставив подавиться от затяжки, и к Эрику выходит полная женщина в неплотно застегнутом халате, которая тут же одаряет парня мягкой улыбкой и треплет по плечу, отчего Сейл чуть отстраняется, но все же улыбается в ответ. — Хорошая работа, Эрик, не слушай его. Чем планируешь заняться вечером?        — Стараюсь, миссис Мерфи. Сами знаете, мне делать нечего, так, по мелочам. И Вы не задерживайтесь допоздна, Вашему внуку будет очень скучно одному. Привет ему от меня, пусть парень поправляется.       — Был бы у меня такой сын, как ты, я бы ни на что в этой жизни не жаловалась. — женщина вздыхает и отходит, позволяя Эрику донести чистое ведро до подсобного помещения.       Подсобка, его <<кабинет>>, чернеет еще гуще, чем туалет, но к такой темноте Эрик уже привык. В узком помещении, при входе в которое ему всегда приходится немного пригибать голову, Эрик никогда не чувствовал себя комфортно, но здесь есть то, чего ему не хватало долгое время — мысли, что это место принадлежит ему, и он волен распоряжаться им так, уже почти забыл — свободно. Он ставит принадлежности на место почти с педантичной точностью, хватает с вешалки куртку, увешенную бляхами и заклепками и изгвазданную старыми, неотстирывающимися пятнами, накидывает ее на плечи, наматывает на кулак ремень сумки, набитой школьными книгами, быстро проводит пятерней по волосам, лишь бы убрать их с лица, и выходит, щелкнув замком на двери.       — Пока, Эрик!       — Хорошего вечера, сэр.       — Эрик, не хворай.       — Постараюсь, Митси, и ты будь молодцом.       — Что на ужин, Эрик?       — На что хватит сил у матушки.       — Поспеши, твой трамвай скоро уйдет.       <<Блять, трамвай>>, — запоздало успевает подумать Эрик и, следуя за этой мыслью, выскакивает на улицу, больно толкнувшись плечом в дверь и чуть не выронив из руки старую сумку. Он спешно спускается по ступенькам, попадая плоскими подошвами по лужам, чуть не падает на припоздавшую пациентку, перед которой тут же извиняется, извинившись короткой улыбкой и пожеланием хорошего вечера, и, выпутавшись из вереницы толпы, попадает на платформу, обозначенную переполненным мусорным ведром, озерцом грязи и грудой людей, пахнущую потом и пылью. Щурясь, Эрик вытягивается в сторону и тут же оказывается одернут в сторону худым мужчиной в сером пальто. Бросив скромное "Извините", парень встает ровно и, постукивая ладонью по бедру, со всеми дожидается скрипучего трамвайчика. После сегодняшней смены у него гудят ноги, а шея болит так, словно к ней привязан камень, но он все равно пропускает вперед сначала мать с маленьким ребенком на руках, за ней чуть пошатывающегося работягу, потом — нетрезвого вида девушку, и сам не замечает, как остается один перед дребезжащим трамваем.       Опомнившись, Сейл ловко запрыгивает на подножку, цепляется за какую-то перекладину сверху, и чуть не падает на людей сзади, когда транспорт трогается. Он расслабленно выдыхает в затхлый воздух, прижимает вещи к груди и закрывает глаза, погружаясь в знакомую кладовочную темноту.

***

      — Ты была волшебна, дорогая. Мне давно не было так хорошо. — влажные губы касаются тонкого запястья, горячат нежную кожу, а после тянутся выше, пока не добираются до плеча и, играя, обнажают зубы, спешащие прикусить у шеи. Она смеется. Поцелуи дразнят ее, раззадоривают, и она начинает игриво мычать, поддаваясь нежным плечом ближе, но тепло в низу живота вместе с ласками исчезает так же быстро, как и возникает.       Янок отсаживается чуть дальше, щелкая зажигалкой у самого лица. Пары искр хватает, чтобы зажечь сигару, и мужчина приникает к ней губами слаще, чем к телу любовницы. Затягиваясь, он крепко жмурится и тянется, хрустнув шеей, а после выдыхает в сторону, взбодрившись. Близости у него не было почти месяц, и это вызывало что-то похожее на ломку — без чужих касаний, поцелуев и, самое главное, восхищения ему сразу становится тоскливо — однако обстоятельства вынудили его на время отказаться от любимого соблазна. Сегодня он позволил себе отвлечься: в клубе выловил между шумных тел самое яркое, угостил его коктейлем, рассказал о том, что мог бы продвинуть такую красавицу в модельный бизнес, и насладился сексом, который показался ему лучшим за последнее время. Она его не разочаровала, поэтому Янок позволяет ей остаться у него на подольше. Ему повезло родиться красивым и красноречивым.       — Зато ты не дотянул. — задумчиво произносит она, выпутываясь из тонкого одеяла и устраиваясь поближе к нему. Находчиво Янок протягивает сигару и ей, подкуривает, и она кивает, игриво улыбаясь ему. — Мог и получше, знаешь. Я ждала... Большего.       — Mon coeur, поубавь пыл, ты и так меня порядком вымотала.       <<Теряешь хватку>>, — рассеянно думает Янок, затягиваясь дольше обычного, и сглатывает. В этот момент в грудь неприятно укалывает изнутри, заставляя слегка сжаться, но мужчина покачивает головой, пытаясь привести себя в чувства и избавиться от фантома.        — Не хочешь, чтобы наши встречи стали чаще? — ее тонкий пальчик неторопливо обводит контур его плеча, ноготком цепляя каждый выступ, губы тянутся в сладкой улыбке. Янок хмыкает и причмокивает губами у ее носа.       — Приходи на мои концерты, там точно встретимся. В пятницу через две недели, консерватория Новой Англии, могу достать два билета тебе и твоей подружке или джентльмену, идет?       — А ты?       — А меня ты увидишь в свете софитов на сцене. Может, увижу тебя в зале и подмигну.       — Какой же ты козел, Лефевр. — беззлобно отпускает она, выдыхая дым прямо в лицо перед собой.       — Ты была предупреждена.       Она откидывается на простынь, выгибается, демонстрируя ряд тонких ребер, маленькую грудь и обтянутый белой кожей таз, а Янок продолжает бесцельно водить взглядом по черному блестящему в холодном свете люстры полу, совсем забыв про сигару в своих пальцах. Эйфория от секса исчезает быстрее, чем обычно. Руки начинает одолевать чесотка, во рту скребет от сухости, уголок глаза мелко дергается в тике. Лефевр застывает, вперившись себе под ноги, методично почесывая предплечье. Короткие ногти царапают расслаивающимися пластинками красную кожу, поддевают сухое пятно язвы, которое широкая ладонь быстро прячет, когда девушка садится ближе и тянется к Лефевру, набрав в рот побольше дыма. Она вытягивает губы трубочкой, выдыхая тонкую струйку в рот мужчины, и тот поддается ближе, ловя ее вдох и впуская в легкие сизый туман. Янок почти забывает о зуде под кожей, потому что разум заволакивает, путает, тянет глубоко-глубоко, оставляя пьяную улыбку и новый прилив удовольствия.

      — Может, угостишь даму чем покрепче? Располагаешь средствами, Лефевр? — шепчет она и усмехается, привалившись к его плечу. Ему нравится ее идея — им нужен хотя бы экстази, им нужно хоть что-то, чтобы включить музыку на весь пентхаус и танцевать перед панорамными окнами без одежды. В предвкушении этого мужчина вскакивает с кровати и подходит к туалетному столику. Резко выдвинув шкафчик с косметикой, он начинает искать там нужный им препарат, но почти подпрыгивает на месте, когда рядом начинает взвизгивать телефон. Сняв массивную трубку и прижав ее к уху, Янок раздраженно выплевывает: <<Да?>>       — Добрый вечер, Янок, это Рич. Надеюсь, ты в здравии, в форме и прочем, не интересно. Ты помнишь наш договор?       — Ты о чем, уебок? Я просил не беспокоить меня в выходные. — под руками мешаются полупрозрачные пакетики с порошками, пузырьки с таблетками, зажигалка.       — Ты обещал мне новые композиции, козел.       — Я похож на дегенерата? Будут, сейчас-то зачем об этом напоминать? Следующий концерт только... — Янок замолкает в попытке вспомнить, и девушка за его спиной услужливо подсказывает, когда он позвал ее на концерт. — В пятницу через две недели, да. У меня готова программа к нему.       — Программу нужно обновить.       — Схуяли?       — Об этом просят организаторы концерта. Справишься? Не парься особо, добавь хотя бы одну новую мелодию в финал, и все в расчете. Скажем, мол, анонс песни, все дела. Давай, скрипка, работай.       — Рич, песни за две недели не пишутся, только если мне не...       — Так вдунь, Господи, мне тебя всему учить? Бывай, в общем, позвонишь, когда сможем записать. И бабе своей привет передавай.       — Хотя бы от девушки отстань. — раздраженно вздыхает Янок и кладет трубку. Он зависает над столом, не зная, что сказать ей, но она понятливо поднимается и, подобрав свои вещи, торопливо целует Лефевра в щетинистую щеку и уходит в душ. Янок сползает вниз, закрыв лицо ладонями, и приглушенно стонет, сжимая в руке упаковку с ЛСД.

***

      Эрик проскальзывает в квартиру как можно незаметнее. В коридоре, заставленном рухлядью, он спешно скидывает с себя обувь и куртку, оставшись без нее в застиранной майке, надетой на узкое худое тело, проходит мимо дверей, закрытых от посторонних плотными пластиковыми полосами, свисающими с креплений, и проскальзывает в одну из дальних комнат, оклеенную светло-желтыми выжженными обоями.       Комнату эту за два года жизни в Америке Эрик почти возненавидел. На его семью из четырех человек — отца, мать, его самого, Эрика, и его младшую сестру — ее выделили нехотя, и Сейл долгое время не понимал, почему. Помещение в его глазах, по сравнению с их старой квартирой, является почти убогим: две кровати, стол у окна, кренящийся на бок стул, облезлый комод для одежды и горшок с почти коричневым кактусом, за которым их попросили присмотреть. В комнате было душно, оттого Эрик настаивал на том, чтобы всегда держать окно открытым, но через него в комнату стали пробираться худые и злые коты, которых парень тайком от родителей подкармливает.       — Тук-тук. — тихо возвещает он о своем возвращении, и с кровати, заворочавшись и оторвавшись от груды бумаг, на него поднимает голову короткостриженая девчушка. Эрик машет ей, мягко улыбнувшись, опускается рядом, пихнув сумку под скрипящую кровать, и разводит руки. Миранда ныряет в объятия, прижавшись к брату, цепляясь за него. Они сидят так пару секунд, пока парень методично ее гладит жесткие черные волосы. — Как ты, солнце?       — Нормально. — бормочет она, не желая отпускать Эрика. — Мама сказала, что задержится. Папа не возвращался домой со вчерашнего вечера, но миссис Нильсен сказала, что он придет сегодня, потому что у него кончатся деньги. В школе пнула того идиота, Тедди, помнишь его? Тот, который говорил, что я вшивая.       — Я же сказал тебе не вмешиваться и звать меня, если он снова начнет задирать.       — Я дала ему сдачи, честно. Он назвал меня тупой сукой, но отстал.       — Горжусь тобой. — не сдерживает смешка Эрик и, наконец, отпускает девушку, кивая на стопки плотных листов. — Что ты смотришь?              Миранда вместо ответа сует ему в руки листы. Фотографии. Эрик, пожевывая губы, без интереса рассматривает их, внутренне завидуя сестре: сам он давно не чувствует трепета от взгляда на лица людей, ушедших из жизни. В детстве — да, но сейчас ему почти скучно читать на обороте годы жизни, видеть серые головы, чистые одежды. Это все фотографии матери, отец никогда на его памяти не фотографировался для души, только на удостоверения. Со стороны матери же они находили много снимков больших неулыбчивых семей в строгих одеждах.       — Я могу показать тебе кое-что более интересное. — заговорщически подмигивает Эрик, кинув фотокарточки на серое одеяло. Девушка замирает, дожидаясь, когда брат перестанет копошиться в недрах под кроватью, где пылится его чемодан с вещами из Шотландии, который тот берег как зеницу ока.       — Смотри. — Эрик загадочно улыбается и чуть давит ладонями на жестяную коробочку без рисунка, словно скрывая широкими ладонями ее. Миранда поддается чуть вперед, пытаясь рассмотреть <<Ящик Пандоры>>, как и просит брат. Щелкает замочек, и парень откидывает крышку. В недрах ящичках лежат открытки, слегка желтые и темные, но ясно различимые среди прочих. На открытых — картины. Последний день Помпеи, Охотники на снегу, Спортсмены. Десятки лиц, историй, мазков и росписей. Миранда вынимает пару открыток, перебирает их, неторопливо рассматривая картинки. — Помнишь, я говорил, как переписывался с одним молодым человеком из Франции? Он художник, чуть постарше меня, работает в картинной галерее, и потому всегда в свои письма вкладывал фотографии известных картин.       — Он заставил тебя все их выучить наизусть? — спрашивает девушка с усмешкой, беря в руки открытку с девушкой в воздушном платье, стоящую посреди поля.       — Я сам их постепенно учил. — рассказывает Эрик, беря в руки охапку открыток и с шелестом перебирая их, ища что-то. — Я никогда не видел ни одну картину вживую, и он пообещал, что каждый раз будет присылать мне новую для ознакомления... Вот, то, про что я говорил. Он выуживает из колоды открыток одну, бежит взглядом по тексту на обратной стороне, а после показывает сестре. Абсолютно черное полотно, обрамленное белой резной рамкой, изучает девушку, словно зеркало без отражения. Миранда с недоверием смотрит на Эрика, который не объясняет, а, наоборот, задает вопрос:       — Что ты видишь?       — Ничего? — с сомнением отвечает сестра. — А в чем подвох?       — Видишь ли, это — <<Портрет Бога>>. — Эрик вручает Миранде открытку, и та принимается всматриваться в густую мглу, изучая ее. — Эта картина не имеет ни художника, ни истории написания, ни даже года создания. Искусствоведы считают ее одной из самых загадочных картин мира, а знаешь, почему? — пауза. Мира молчит, глядя на Эрика чуть исподлобья. Серебряный крест на ее шее сверкает и тут же потухает. — Некоторые видят на этой картине... Нечто. Они называют его Богом. Их описания этого нечто во многом сходятся, и, говорят, оно является тем, кто истинно верует в него.       — Глупости. — бормочет Миранда, опуская взгляд и усиленно всматриваясь в картонку у себя на руках. Она поворачивает ее, прикрывает то один глаз, то другой, и Эрик невольно от этого улыбается.       — Ты уверена, что ничего не видишь?..       — Иди к черту, Эрик! Если ты безбожник, который ничего не видит, не значит, что другие хуже тебя.       — Может, тогда твоя вера не так крепка?       — Посмотрите, судия нашелся. — мрачно произносит девушка, возвращаясь к попыткам увидеть хоть что-то. — Я верую и почти уверена в том, что ты будешь гореть в Аду за свое отношение к Богу.       — Жду не дождусь. — хмыкает Эрик, закинув длинную ногу на другую и почти нахально подпирая подбородок кулаком. — Человек сам создатель своей судьбы, Миранда, и он сам себе и Рай, и Ад.       Девушка морщится, но не решает спорить дальше и вздыхает, заметно поникнув.       — Ты правда ничего не видишь? И тут нет никакого секрета?       — Правда, и я не думаю, что тут есть какой-то секрет, кроме как секрета популярности за счет мрачного образа и глупой легенды. — признается Эрик, уже устав смотреть на потуги сестры. Однако Мира не отдает открытку, вновь глядя на нее под новым углом, и, кажется, что-то находит, потому что взгляд ее становится осознаннее, глубже, но тут же вновь гаснет.       — Там что-то было! Я не вру, Эрик, я правда что-то видела. Я не успела даже понять, что это, но теперь не могу увидеть его снова...       — Дай-ка. Вдруг мы тоже входим в разряд сумасшедших, которые увидели "Бога". — усмехается брат и берет открытку. Эрик щурится, поднеся репродукцию максимально близко к лицу. Задерживает дыхание, обводит медленным взглядом края, чуть наклоняет голову, изучая две миллиметровые точки посреди картины, и тут же оказывается ослеплен.       Лицо отца, разрезанное напополам на испуг и внезапное осознание. Распятая на кровати бледная девушка с перерезанной шеей и распахнутым в предсмертным крике ртом. Кот с опаленной шкурой и по-человечески осознанным, почти мудрым взглядом. Труп собаки, в котором копошатся алые черви. Старая школьная фотография, на которой у Эрика выколоты глаза. Черви, обгладывающие костлявый палец. Игла, с треском соскальзывающая под ноготь. Черви. Последнее — мужчина. Красивое скуластое лицо в ссадинах, водянисто-голубые глаза в алой секте лопнутых капилляров и пистолет, направленный прямо на него. На Эрика. Словно это не карточка, а проекция реальности. И в этой проекции слышится выстрел, за которым — вспышка.       Кончик носа дергается, веки спешно закрывают глаза, а руки впечатывают открытку в колено. Эрик дышит рвано, бегает взглядом по полу в надежде успокоиться, и Миранда подсаживается ближе, кладет свою теплую ладонь на чужую, холодную. Парень вздрагивает, открывая глаза.       — Ты тоже... — готовится спросить Миранда, но Эрик ее обрывает.       — Нет. Все это глупости, я был прав. Выкину ее на днях. Аж голова разболелась... — он сглатывает, проводит по лбу.       — Но там что-то есть. — настаивает девушка и поддевает пальцами край открытки, но Эрик давит на нее пальцами, мнет, оставляя на черном белые заломы.       — Я сказал, что выброшу ее. Что-то было не ясно?       — Прости. — тихо отвечает сестра и отдергивает руку, кладет ее на колени. Эрик откашливается, не зная, как объяснить эту вспышку гнева, швыряет скомканную открытку в стену и садится прямее, бодро улыбнувшись.       — Тебе помочь с уроками? — осведомляется Эрик и, вспомнив о своей сумке, вынимает ее и тут же выуживает потрепанные блокноты, из которых торчат листы, исписанные схемы, диаграммы. Среди прочих мелькает брошюра о поступлении в колледж Абердина, в которой пара позиции жирно обведены и подчеркнуты, отчего бумага продавилась и стала хуже. — Я всегда готов, с чем сегодня разберемся?       — Поможешь мне с историей? Ты очень хорошо ее объясняешь. — робко просит Миранда, складывая фотографии в коробку из-под обуви и убирая ее вместе со шкатулкой Эрика вниз. Парень кивает и тут же начинает копошиться в записях, пытаясь отыскать нужные ему. Это поможет им обоим забыть, что они одни в пустой комнате, за стенами которой — незнакомый город.       Когда Эрик раскрывает перед сестрой книгу с начертаниями коричневой карты, в коридоре хлопает входная дверь. Сейл напрягается, замирает. Миранда следует его примеру, сжимается, прижимаясь спиной к стене, и парень захлопывает книгу, кладет руку на плечо сестры, методично поглаживая.       В комнату входят родители. Сначала они видят сгорбившуюся белую фигуру матери, которая, взвалив на плечо тяжелую руку, помогает отцу войти в комнату. Тот смотрит в пол, ворчит что-то в плечо женщине, а та мягко треплет его волосы и пытается что-то отвечать, чуть не впечатавшись в стену под шатающимся телом. Она выглядит нелепо, такая высокая, но угловатая и худая, с большими очками на носу, с растрепанными короткими волосами, когда пытается вести за собой почти задевающего лбом балку на входе отца, почерневшего лицом не то от работы, не то от количества выпитого. Увидев детей на кровати, мать освобождает одну руку и бодро машет им. Эрик, нахмурившись, кивает в ответ.       — Ложись спать. — подсказывает мать ласковым голосом и проводит отца к кровати. Он опускается на матрас, тяжело выдыхает и поднимает мутный взгляд на сидящих напротив детей. Эрик старается отвести взгляд, пока Миранда улыбается так же мягко, как и мать тому пару секунд назад. Женщина садится перед ним на колени, расшнуровывает ботинки. — Давай разденем тебя и ляжем, хорошо?       — А ты мной не командуй, ложись и не трогай меня. — не сухо, а скорее задумчиво произносит отец на удивление четко и кашляет в сторону. Он вытирает губы и поворачивается к детям, вяло улыбаясь дочери. — Ты же моя радость, дочка моя... Иди сюда, поцелую тебя.       — Мы занимаемся. — спокойно, но с легким нажимом отвечает за нее Эрик, сжав руку на плече Миранды сильнее. — Мы можем уйти на кухню и продолжить там.       — А ты мне не указывай, не дорос еще. — выплевывает мужчина и с хрипом вздыхает. — Вырастил на свою голову идиота, только и умеет что книжки читать. Не мужик, а...       — Отстань от него. — тихо просит мать и пытается удержать мужчину, но тот тут же вспыхивает, сбросив ее руку.       — Сука, тебя бы еще кто спросил.       — Отстань от нее. — тверже матери командует Эрик и поднимается, оставив сестру на кровати и закрыв ее собой. Ему становится тяжелее дышать, на сердце начинает давить и тянуть, будто предвещая нехорошее, но он подходит так, чтобы до кровати родителей осталась пара шагов. — Хватит, пожалуйста. Послушай ее хоть раз и не трепи никому из нас нервы. Ты пьян, признай это, и ты можешь натворить херни. Спи уже, Бога ради. Оставь нас в покое.       Отец не отвечает. Он смеряет сына застывшим, как у мертвой рыбы, взглядом, странно и нехорошо ухмыляется, а сам, не глядя, лезет рукой куда-то в ящик стола. В его руках на миг сверкает что-то металлическое, и, когда мужчина поднимается и встает напротив Эрика, всем становится видно, что это — нож. Старый нож, подаренный отцу еще тогда, когда тот служил в полиции. Парень делает робкий шаг назад, тут же стушевавшись. Ему сразу становится холодно, и он жалеет о том, что не надел свою куртку.       — Повтори. — спокойно говорит он, смеряя сына сверху вниз. Эрик никогда не был низким, но в этот момент почувствовал себя почти ребенком. Он всегда так цепенел, когда видел отца таким страшным. Он чувствует эту власть, он знает, что он — власть в этой семье, и ни одно живое существо не встает поперек его пути. Он напомнит об этом Эрику мокрым полотенцем, обернутым вокруг шеи, ударом наотмашь, руганью.       Но Эрик все же решает рискнуть.       — Оставь. — начинает он с расстановкой, сам невольно поражаясь своей холодности. — Нас. В покое.       Последнее слово выходит у него как-то на выдохе, словно он захлебывается водой. Эрик вытягивается, распахнув глаза и застывает, приоткрыв рот. Он не сразу осознает, что в его тело с мокрым хрустом вошло гладкое лезвие. Крик застывает у него в горле, комкается, превращается в странные всхлипы вперемешку с хрипом. В груди клокочет и вместе с тем холоднеет. Эрик никогда не испытывал чего-то даже смутно похожее, поэтому не мог бы описать это сам, но он точно чувствует одно — ему печет, его обжигает, марает. Ни один сильный удар не похож на это, а сильных ударов ему удалось перенести в этой жизни много. Почему-то сейчас, совсем не к месту, Эрик вспоминает каждый из них. У него начинают слезиться глаза, дыхание сбивается, но парень сдерживает его — он все еще считает, что такая дрожь выдает в нем труса. Он не трус. Прямо сейчас он выдернет эту железку из себя, ударит, повалит отца на пол и будет бить его, пока сам не истечет кровью.       Но ему не удается это сделать, потому что отец бьет его ножом снова. На этот раз больнее. В разы больнее. Эрик подкашивается, взвыв, пытаясь зажать рану, падает, но лезвие вновь и вновь вонзает в места рядом. Отец уже нависает над ним, бьет, режет, а рядом визжат, кричат о помощи, орут. Руки матери пытаются разнять их, но отец замахивается ножом и на нее. Начинают плакать. <<Миранда>>, — думается Эрику, когда все вокруг становится глуше, расплывчатее. Ему все тяжелее держать глаза открытыми, но он щурится, трясется от боли и слез, пытается выкарабкаться, пока не немеют ноги. Он царапает пол ногтями, пытаясь использовать руки, но и они опадают, словно подрезанные.       Ему уже не горячо. Он словно лежит на алых углях, жалящих, кусающих его, сжирающих заживо. Он дергается, мелко трясется, старается дышать. Рваными вдохами из него постепенно выходит жизнь, но он старается уцепиться хотя бы за один.       Перед тем, как у него остаются силы только на один вдох, он успевает подумать: <<Ты не успел>>.

***

      — Последний шанс, Лефевр. Это твой последний шанс. — шепчет Янок, перетягивая жгут. Рука привычно немеет, опадает, отчего мужчина на миг расслабленно вздыхает. На бледной коже с фарфорово-голубыми трещинами вздувается тонкая вена, слабо дрожащая в такт пальцам. Все уже готово. Шприц с нужной дозой лежит прямо под рукой, холодно поблескивая в свете высокой люстры. Все убрано, кроме толстой нотной тетради, раскрытой перед ним на туалетном столике. На кровати — скрипка, обнаженная и готовая, как полная желания любовница. Янок смотрит на нее отстраненно, замерев в прямой позе, словно хочет извиниться за что-то, но качает головой и выдыхает. Закрывает глаза. Задерживает дыхание. Щекочет холодным острием вдоль вены, мягко давит наугад. Нажатие.       Янок не сдерживает тихого довольного стона, когда всем тело ощущает, как быстро и круто циркулирует по крови мефедрон, заполняя все узлы ослабевшего манекена желанием жить. Мужчина откидывается на спинку кресла, почти падает с ним, но ножки лишь слегка постукивают по ковру и успокаиваются вместе с приливом другого удовольствия — беззаботного. Лефевр широко распахивает глаза, хрипло дышит в натянутый потолок и улыбается, перемежая хрипы с беспочвенными смешками. Голова кружится, но кружится от приятных ощущений, от чего-то близкого к стремительно поглощающему восторгу. Потолок, благодаря ему, перестает быть скучно-белым, а приобретает цвет, приближается, и Янок невольно тянет к нему руку, особенно к одному пятну, алому, ползущему по потолку, как червь.       И тут же его пальцы погружаются во что-то мягкое, подвижное, липнут в нем. Лефевр, почти не чувствуя от этого ни дискомфорта, ни ощущения чего-то неправильного. Такое уже случалось. Под наркотиками Янок видел много причудливых образов, и, он уверен, этот не станет чем-то необычным. В обычное время под веществами он видел и выжженные арабские пейзажи, хрустящие костями и песком на зубах, и полные разноцветного сияния пещеры, и все это вдохновляло. Под все это он писал музыку, он был созидателем, учился у чудесных видений, посланных ему, и пересказывал их людям на своих концертах. Только он знал, что к прикосновению к прекрасному он приходил через регулярную рвоту, бред, панические атаки, которые могли вызвать слишком резкие вспышки, но продолжал. Пережить такой пустяк, чтобы почувствовать в себе тягу к жизни — что это? Больную кожу можно скрыть макияжем, следы от уколов — рукавами, разве так сложно? Янок готов всю жизнь делать это, лишь бы ему было, чему в этой жизни радоваться. Радость есть, и она в шприцах.       Янок смеется и вскакивает с кресла, все же уронив его. Он подхватывает скрипку со смычком, криво закидывает ее край на плечо и ведет ее в танце, почти во весь голос распевая мотив из итальянской <<Женитьбы Фигаро>>. Ноги путаются, руки со вздувшимися сетками вен идут вдоль тела, вокруг него, голова приятно идет кругом, как в неге, из глотки вырывается смесь песни и несдержанного смеха. Он натыкается на столы, кресла, кажется, собирает ни один синяк, роняет дорогую вазу, запрыгивает на кушетку, с которой, мурча себе под нос партию дона Базилио, смотрит в гигантское окно на полыхающий город. Желтое пламя охватывает верхушки новостроек, рушит их, рассыпает в прах и перескакивает на здания пониже, сжирает их, оставляя после себя яркое кострище. И петь за учителя, глядя на пожар, становится скучно, и он переключается на другое.       — She believed he was a holy healer, who would heal her son. — почти выкрикивает он в открытое окно, блестящим взглядом обводя черно-желтое полотно под собой. Почему-то в нем просыпается невероятное чувство любви к нему, к этой Бездне под его ногами, озаренной кострами, на которых горели средневековые ведьмы, и он готовится прыгнуть в этот костер, но вовремя выпрямляется и уже поет в высокий потолок:       — Ra-Ra-Rasputin, lover of the Russian Queen. There was a cat that really was gone.       В ход вступает скрипка. Янок даже в таком состоянии обхватывает ее нежно, руководит смычком так, как может только под кайфом, и играет то, в чем слышит идеальную мелодию. Сладкое возбуждение накатывает еще больше, стоит Лефевру прикрыть глаза и начать играть, резво и чувственно. И то, что он играет на сцене, кажется ему бредом в сравнении с тем, как он живет инструментом здесь и сейчас, как любит его и чувствует, как самого себя в момент действия мефедрона. Больно и хорошо, страшно и чертовски невероятно — все это заставляет Янока ходить на грани между эйфорией и "отходняком". Если уж и выбирать, то он предпочел бы жить под кайфом, под куполом, защищающим его от желтого огня города, под куполом из ярких звуков, запахов и цветов, которые дарят ему настоящее удовольствие.       И вот он готов. Он готов почти швырнуть скрипку на пол, заскрести перьевой ручкой по нотному стану, пачкать его, чиркать на нем, но лишь бы не оставлять пустым. Черные глаза бегут по строкам, жадно и голодно, пока руки выводят символы, соскальзывающие со своих мест. Он не поспевает за мелодией в своей голове, старается записать все, но музыка бьет по вискам сильнее и сильнее, и Янок отбрасывает ручку, держась за голову, кричит от боли, которую причиняют рвущие медленный мозг отравители. Синих губ касается что-то соленое и влажное и капает на листы, которые теперь испещрены не нотами, а подтеками из чернил и символами, похожими на древние письмена. Янок роняет голову на руки, плачет, смеясь. Он чувствует подступающую к глотке тошноту и понимает, что организм уже не справляется с той дрянью, которой он себя колет. Почему раньше было так хорошо? Почему сейчас так больно? На той самой грани, по краю которой он, шатаясь, бредет, он видит Его.       Он сидит на троне, обвитом алыми толстыми червями. Небрежно скрестив ноги, у которых валяются обглоданные кости и сигаретные окурки, Он сидит и смотрит прямо на Янока. У Него вместо мантии бурая кожаная куртка, накинутая на молочного цвета рубашку. У Него вместо короны золотые кудри, свалявшиеся от крови и грязи. У Него вместо скипетра и державы его, Янока Лефевра, червивые голова и сердце У Него молодое бледное лицо, алые руки, словно Тот опустил их по локти в чан с кровью, и зеленые внимательные глаза. Он смотрит на Янока так, что тот не верит в Его молодость и красоту. Он верит в силу, запертую в худом теле, в этих худых окровавленных руках, в пыльно-зеленой одежде, в глазах. Глаза кажутся ему то зелеными, то голубыми, и это почти сводит с ума, потому что ими на Янока смотрят разные люди. Люди ли?..       Он склоняет перед Ним колено, и Он благосклонно улыбается ему и начинает петь.       Он поет без слов. Одна мелодия, которую выводит глубокий бархатный голос (хотя, Янок почти уверен, он слышит в ней и другой голос, более высокий, но сильный), но эта мелодия — единственное, что способно тронуть Янока так сильно. Он внимает песне, ей внимают и черви, сползающие к своему Повелителю, и тот по-отечески благосклонно принимает их, раскинув руки, улыбается им, напевая им Свою колыбельную.       Янок почти без памяти хватает со стола нотную тетрадь и рисует. Он рисует, стараясь уловить каждую ноту в Его песне, разобрать ее и запечатлеть, и это ему удается. Янок дышит через раз, еле контролирует крупно дрожащие руки, но пишет и пишет, смешивая чернила с кровью и слезами, разрывая бумагу и царапая ее. Он не слышит и не видит вокруг себя ничего, не понимая, что разлагаются в Его руках голова и сердца, что Он смотрит уже и вправду чужими, насмешливыми глазами и поет иначе, а после и вовсе замолкает. Янок закрывает глаза лишь на миг, моргнув, а когда открывает, то понимает, что снова один. В комнате с расшвырянными вещами, пустой и холодной, за пределами которой сгорает город.       — Стой! — срывает голос Янок, комкая листы. — Я... Я не успел записать! Продолжай! Где же ты?!       Лефевр плачет, захлебывается слезами, пытается вспомнить мелодию, закончить ее самому, но лишь все портит, ломает идеальную песню. Ему не под силу завершить этот Шедевр. Он сразу вспоминает бледное лицо с едва заметными крапинами веснушек, тонкие губы, печально-серьезные глаза, и понимает, что только Этот человек может поведать ему кульминацию этого Шедевра.       Он теряет сознание, не выпуская из сжатых пальцев нотные листы, испещренные нотами, похожими на сползающихся к центру червей.