А впереди — лето

С окончанием зимы, казалось, кончились и кошмары — их стала разгонять пробуждающаяся природа. Зеленеющими мелкими листьями она оттесняла пугающую тьму и кусачий, могильный мороз. Она увеличивала день и обрубала ночь, ограничивала часы страшной черноты и продлевала время солнечного света. Все монстры чащобы будто понимали — это не их время, их час прошёл, а потому схоронились где-то в самых отдалëнных буреломах, в тенях раскидистых сосен. Антону долго казалось, что он слышит хлопанье гигантских совиных крыльев, топот медвежьих лап и волчье рычание. Что из тени под каждым кустом на него смотрят звериные глаза, оттуда щëлкают клыками и капают смрадной слюной, стремятся утащить когтистой лапой в чащу. Он с ухающим в пятки сердцем ждал нападения, совсем как заяц, на любое упоминание которого — слово, рисунок или же след на тающем снеге — у Антона развилась нешуточная аллергия. Он с тревожным предвкушением высматривал Алису, одновременно и ждал, и боялся её — это порождение тёмного, голодного зимнего леса, девчонку в удивительно реалистичной лисьей маске и с лукавым, порой демоническим голосом. Но не было ни огромной совы, ни человекоподобных медведей и волков, ни Алисы — все как в воду канули. Они исчезли вместе с тающим снегом, словно их прогнали из-под весеннего тёплого солнца прочь, в холодные лесные овраги. От них и след простыл, будто Антон проснулся от долгого, мучительного кошмара длиной во всю зиму. — Там сова! — взвизгнула Оля, когда в конце марта ей наконец разрешили выйти из дома, в стенах которого она столько времени сидела подобно заточëнной принцессе в башне. Она схватила Антона за рукав куртки и забилась ему под руку, прижавшись к его боку, словно прячась от огромных птичьих когтистых лап, которые могли унести её, как котёнка. — Где? — сипло спросил Антон, чувствуя, как ноги пробивает дрожь, а спину ошпарили кусачие мурашки. Сердце оторвалось и устремилось куда-то вниз, застряв в желудке, а сам он принял не то оборонительную позу, не то такую, в какой было бы проще унести ноги вместе с Олей в охапке. Только в тот момент Антон в полной мере понял, как он не хочет повторения того кошмара, как он не хочет возвращения этих проклятых во всех смыслах зверей в свою жизнь, чуть не оборвавшуюся этой зимой с концами. Только не они, только не снова, только не ещё один виток нечеловеческого ужаса, через который пришлось пройти совсем ещё детям. — Вон она! — дрожащим голосом, протяжно заскулила Оля, из-под подмышки старшего брата смотря куда-то вверх. — Сидит и смотрит! Антон задрал голову, на деле ожидая, что сейчас ему в лицо кинется гигантская птица, упавшая с ветки. — А... — только и выдавил он, увидев совсем не ту сову, о которой думал с бешено колотящимся сердцем. Птица сидела на торчащей ветке сосны, теряясь в тени толстого, пахучего, изрытого древесными язвами ствола. И была она совсем небольшой в сравнении с той самой совой. Эта сова была обычной. — Не бойся, Оль, — сказал Антон излишне бодро, за этой лживой бодростью силясь скрыть испуганную дрожь в голосе. — Эта сова тебя не тронет. — Откуда знаешь? — с истеричными нотками в стихшем голосе спросила Оля, продолжая цепляться за его куртку. — Я боюсь! — Смотри, она ж сама тебя боится, — как можно более беспечно сказал Антон, делая вид, что его самого мысль о той самой сове вовсе не напугала до чëртиков. — Видишь, прячется? На деле птице было на этих детей глубоко всё равно, но Оле лучше думать, что не она одна здесь такая пугливая. — Это другая сова, — натянуто улыбнулся Антон, и Оля высунулась из-под его руки, недоверчиво и со страхом смотря на сосновую ветку. — Обычная. И она поменьше, видишь? — Да... — задумчиво протянула Оля, примеряя птичьи размеры подозрительно прищуренными зелёными глазами. — Она не прилетит к моему окну ночью? — Нет. — Обещаешь? — Обещаю. А если всё равно страшно будет, можешь прийти ко мне в комнату. Оля трястись перестала, но от греха подальше схватила Антона за похолодевшую ладонь и утащила ближе к дому. Снег стал таять только к концу марта, и теперь Оля в резиновых сапогах прыгала по слякоти, брызгая из-под подошв водой и грязью. А Антон стоял у скособоченного жалкого заборчика, держась рукой за деревяшку, и наблюдал, как Оля маленькой вертлявой фигуркой носилась из стороны в сторону, самозабвенно хохоча и разбрызгивая комья мокрого снега. Напоминала то ли лягушку, то ли радостно визжащего поросёнка — мама специально одела её в старую куртку, чтобы не жалко было в грязи измараться. Среди этой грязи Оля, хоть тоже испачкалась, казалась слепящим солнечным лучиком — беленькая, светлая, радостная до невозможности. Антон должен был тоже радоваться её счастью, но смотрел почему-то грустными, тревожными глазами, а вместо луж грязного, мокрого снега ему видились кровавые реки — бурые и вонючие. Оля — тёплый огонёк, искорка света, и этой зимой она едва не потухла навечно. Прошло всего-ничего, и Антон до сих пор не пришёл в себя. Пускай он, ему-то двенадцать, но Оля — совсем ещё ребёнок, маленькая девочка, а натерпелась такого, чего вынесет не каждый взрослый. Он едва не лишился её в морозных сугробах, в опасных клыкастых тенях, в суровой зиме. Сейчас она заливисто смеётся, а тогда — истошно плакала, и Антон сделает всё возможное, чтобы не услышать этот плач снова. — Ой, тут следы! — звонко сказала Оля, наклоняясь над очередной лужей, а Антон вновь похолодел. Пережитая зима не выходит из головы, не отпускает из своих морозных лап метели, царапает за шею и покрывает колючим инеем. Холодит дыхание настолько, что горлу и лёгким становится больно. Антон сглатывает как-то натужно, словно комок липкого клея. Ему мерещится, что это их следы — человеческие или звериные, разницы нет, любые. Они преследуют его всюду, мешают жить, как гноящаяся раз за разом рана. — Смотри, это лапки! Собачка, наверное, — говорила Оля, пока у Антона болезненно пульсировало в виске. Он затаил дыхание. Откуда-то с другой стороны дома, у наваленных досок и брëвен, раздался шум, загремело ведро. Оля подпрыгнула от испуга, чуть не поскользнулась на мокром снегу и в ужасе побежала к остолбеневшему Антону, словно за ней вот-вот погонятся. Она сдавленно пискнула, влетев в старшего брата и вновь вцепившись в его куртку. — Т-то-о-ош... — задрожала она, прячась в руках Антона, во все глаза таращась на угол дома. Она искала у него защиты, а он, совсем не уверенный в своих силах, примерял, сколько времени потребуется, чтобы добежать до входной двери. Как быстро мама услышит их испуганные вопли? Не поздно ли придут на помощь? Некто сваливший доски и ведро с той стороны напугал сильнее совы на сосновой ветке. Антон хотел успокоить Олю, но понял, что и слова сказать не может — язык прилип к нëбу. Он словно наяву видел жуткое создание — неизвестное и от этого ещё более страшное, выползающее, выбегающее или вылетающее из-за угла. Определённо опасное, враждебное, скалящееся нечто. И вновь вместо мокрого снега — лужи смердящей крови. Антон почувствовал, что сам мелко дрожит, и понадеялся, что испуганная Оля не уловила этого. За углом дома зачвакала грязь — кто-то шёл, причём быстро, причём в их сторону. Правда вот большими размерами, судя по звуку, похвастаться не мог, однако напуганному Антону легче от этого не стало. Он уже был готов давать команду бежать, нестись к двери вместе с Олей, как вдруг в поле зрения показался небольшой силуэт, от неожиданности заставивший Олю сдавленно взвизгнуть. — Ой... То оказалась всего-навсего собака. Мелкая дворняга, на вид тщедушная, и Антон не сдержал шумного выдоха — испугался собачонки. У него уже ум за разум заехал, раз каждый шорох заставляет его терять от страха собственное сердце. — Это ж Жулька... — пробормотал он, до сих пор одеревеневшими пальцами хватаясь за Олю. — Жулька? — спросила Оля, подняв голову, посмотрев старшему брату в бледное как снег лицо. — Ты знаешь эту собачку? Знает, ещё как знает. С Жульки началось его знакомство с Алисой, с Алисы — весь последующий кошмар. Жулька была всего-то мелкой дворнягой, но в голове всплыл образ лисьей морды. Антон смотрел на собачонку, которая, судя по всему, узнала его и потрусила в его сторону, оставляя следы мелких лапок на грязи. Внутри всё ещё холодело, словно за Жулькой из-за угла вот-вот выйдет сама Алиса. Но ничего более не происходило. И собака была одна. — Знаю, — кивнул наконец Антон. — Она добрая? — Да. Смотри, я её поглажу. С этими словами он оторвал свои будто приклеенные к земле ноги и протянул руку. Жулька принюхалась и завиляла хвостом, ластясь под его дрожащей ладонью. — Ой, какая хорошая! — заулыбалась пришедшая в себя Оля и под присмотром старшего брата тоже погладила собаку. Ей давно хотелось щенка, да родители не разрешали. По итогу Оля стала прыгать по лужам вместе с Жулькой, а Антон вернулся к забору, прислонившись спиной к хлипким деревяшкам. Наблюдал за ними, а потом его окатило испугом похлеще всех предыдущих: — Бу! — раздалось сзади, совсем рядом с ухом, а внутри Антона словно распрямилась пружина страха, которую он столько времени усиленно сдерживал. Следуя за этой пружиной, он подпрыгнул на месте и вскрикнул на высокой ноте, готовясь то ли бить, то ли бежать. Всё-таки бить — он взмахнул рукой, которую, однако, быстро перехватила чужая крепкая ладонь. — Ты чего, Тоха? — удивлённо хохотнул знакомый голос, и Антон дëргано обернулся, открывая зажмуренные глаза. — Визжишь громче, чем девчонка, на, — заржал Бяша. — Чего пересрался? Ромка, который как раз держал сжатую побелевшую руку Антона, ехидно осклабился. — Тебя вместо сирены использовать можно, — хмыкнул Ромка, а Антон вырвал свой кулак из его хватки. — Опасный ты, аха-ха, чуть по лицу мне не съездил. — Н-не надо было меня пугать, — буркнул вспыхнувший со стыда Антон. На его бледном лице красные щëки особенно выделялись. — Зарделся, как красна девица, — продолжил подкалывать Ромка, а Бяша продолжил ржать. — Да ладно тебе, не дуйся. Сестра по лужам носится, а ты че вместе с ней не прыгаешь? Олька, здорова! Похожая на белый одуванчик Оля остановилась недалеко от крыльца, с долей робости улыбнулась. Ромка помахал ей широкой цепкой ладонью, а потом опëрся на чахлый заборчик с таким напором, что чуть не повалил его наземь. Антон дëрнулся, готовый то ли отпрыгивать в сторону, то ли ловить друга или сам забор, но Ромка под нос ругнулся, чтобы семилетняя девочка его не услышала, удержал равновесие и сделал невозмутимый вид. — Ещё б перед твоей сопля... э-э, — Ромка осëкся, уловив предостерегающий, серьёзный взгляд Антона, который не терпел оскорбления в сторону своей сестры, — принцессой твоей я позорился. Не дождёшься. — А перед Полиной опозорился сразу же, на, — хихикнул гаденько Бяша и замолк, увидев, как Ромка показывает ему с суровым видом сжатый крепкий кулак. Упоминание Полины откликнулось в Антоне совсем слабо, призрачно и едва уловимо. Когда дело касалось жизни, никакие дела любовные и рядом не стояли — пытаясь пережить вторую половину этой проклятой зимы, Антон вовсе упустил Полину из виду. Не стыдится сказать, что Оля ему важнее кого-либо ещё. Оля же, словно уловив его мысли, радостно засмеялась, когда Жулька стала вертеться, гоняясь за своим хвостом. — А это ещё что за шавка? — наклонил Ромка голову, всматриваясь в собаку, как сыч. — Ваша? — Нет, — покачал Антон головой. — В посёлке живёт. Не видел её, что ли? — Да они ж все на одну морду, — отмахнулся Ромка. — На кой мне местных псов запоминать? — Ты её пнул однажды, — напомнил Антон любезно, а Ромка поднял брови. — Её-то? Я? — Да-да, было дело, на, — тоже припомнил Бяша. — Когда мы с тобой и Бабуриным Тоху зажали в лесу, помнишь? — А-а, — протянул Ромка. — Ты че, думаешь, я помню, кого пинал? Много таких, аха-ха! Бяша хохотнул, а вот Антон шутку не оценил. — Ой, ты только Ольке растрепать об этом не вздумай, — подобрался Ромка. — Она и так от меня шугается, а тут вообще подходить не будет, сечëшь? — Она просто стесняется, — повёл Антон плечом, наблюдая, как энергичная сестра уже во второй раз несётся с собакой вокруг дома. — Вы новые люди, она всегда так. — И тем не менее. Антон познакомил Олю со своими друзьями всего-то пару недель назад, когда всё стало более-менее налаживаться. Оборачиваясь назад, кажется, словно все проблемы, все безумства достигли апогея этой зимой — события клубились чёрным густым туманом, взорвались гадким фейерверком, а потом наступил март, и с приходом весны стало легче. Рубцы разглаживались, даже отношения папы и мамы стали терпимее, нежели зимой, когда дело почти дошло до страшного слова на букву «р». Антон должен был радоваться таким улучшениям, но не мог успокоиться — всё думал, что это затишье перед бурей помощнее. Куда ещё мощнее, казалось бы?.. Ему чудится, что это хрупкое перемирие, затишье и спокойствие совсем скоро снесёт страшнейшим ураганом. Он слишком привык жить в страхе, а теперь ждёт подвоха от каждого куста, каждая ветка кажется ему подозрительной. Какое-то время друзья втроём наблюдали за чужим весельем молча. — До сих пор не отошёл? — спросил вдруг Ромка негромко, опираясь локтями на хлипкий заборчик. Своими цепкими глазищами он наблюдал за передвижением Оли. — От такого отойдëшь, на, — сглотнул Бяша. — Мне до сих пор кажется, что меня за ближайшими кустами сцапают, на... — Я не у тебя спросил, пень, — глянул на него Ромка. — Всё слишком спокойно, — ответил Антон. — Это... — он подумал, а потом сознался: — пугает. — Н-да... — согласился с ним Ромка. — Как думаете, это повторится? — Ещё одной такой херни я не выдержу... — страдальчески проблеял Бяша и опасливо обернулся, словно ожидая появления чëрного гаража за спиной. — Если это начнётся снова, надо будет уносить ноги, на. Не любящий убегать Ромка даже спорить с ним не стал — промолчал, а значит согласился. А Антон подумал, что в случае чего оставит даже родителей, лишь бы уберечь Олю. — Ну, раз пока всё спокойно, — спустя минутную паузу сказал Ромка, и Антон вздрогнул, когда его хваткая ручища хлопнула его по плечу, да так, что он едва не присел, — не дрейфь пока, Тоха. Нам ещё столько всего надо сделать. Ромка потянулся — ну точно как дворовый кот, а Антон скривил губы от боли в плече. — Еще два месяца каторги — и кани-и-икулы, — Ромка зевнул и расплылся в довольной улыбке, будто уже предвкушая три месяца летних каникул. Под «каторгой» он, понятное дело, имел учёбу, в которой стабильно перебивался тройками и сдувал контрольные у хорошиста Антона. — На речку ходить будем, с тарзанки прыгать. Рыбачить пойдём, мы тебе охрененное место покажем. — О да, на! — встрепенулся Бяша, у которого в раскосых тёмных глазках аж пожар вспыхнул. — Мы прошлым летом там во-о-от такую, — он развёл руки в стороны, показывая габариты, — рыбину поймали, на! — А потом она ему хвостом по морде отвесила, — хмыкнул Ромка, кивая в сторону Бяши. — Да так смачно, аха-ха! Бяша скуксился. — На великах гонять будем, — продолжил Ромка, а потом перегнулся через забор, сбоку заглядывая Антону в лицо. — У тебя хоть велик-то есть, городской хмырь? — Есть, — отозвался Антон. — В сарае стоит. Пылью, наверное, покрылся весь... — А Ольку на багажник, — хохотнул Ромка, видя, как счастливая семилетняя девчонка тискается с собакой. Антон прикинул, каких люлей ему влетит от матери, если с драгоценной Олей что-нибудь случится, пока она будет гулять со старшим братом и его шальными дружками. Масштаб наказания будет космический. — А можно к Тихонову напроситься на мотике покататься! — Так он тебе свой мотик даст, — фыркнул Бяша. — Максимум — в каляску посадит, на. — Даже так — быстрее, чем на велике. И собаки ноги не отгрызут, хах! Тоха, на тракторе ездил когда-нибудь? А в ковше экскаватора? Как много ты упустил, лошара. Ничего, наверстаем! У соседа черешню тырить будем, только смотри — соль задницей не поймай, сидеть потом не сможешь. — В вас что, солью... стреляли?.. — сглотнул Антон, смотря то на Ромку, то на Бяшу. — Не в меня, в него, — хохотнул Ромка, указав рукой на Бяшу. — Потому что зазевался, тетеря. Бяша поëжился, видимо, вспоминая не самые приятные ощущения. — Шалаш построим, будет нашей секретной базой. А ещё с деревьев надо будет репейниками и крапивой обстрелять придурков из восьмого «б», задр-р-рали уже. Ромка и Бяша говорили с двух сторон, в оба уха, нарочно или нет отвлекая Антона от мрачных размышлений, в которых до недавнего времени он добровольно топился. Никто не знал, повторятся ли эти кошмары, а если повторятся — когда? Но пока наступило спокойствие, надо им пользоваться. И напряжённый, встревоженный Антон сам стал успокаиваться, слушая, как друзья самозабвенно вещают о планах на лето. Когда он только-только попал сюда, то о каникулах даже не думал, а если думал — ему казалось, он проведёт это лето в одиночестве в четырёх стенах, если вообще до него доживёт. Но теперь это лето обещается быть интересным — с такими-то друзьями, знакомство с которыми выдалось спорным и пугающим. Своими разговорами Ромка и Бяша уводили его прочь из морозной, страшной зимней чащобы с кровавыми лужами, трупной вонью и клыкастыми мордами из теней. И вели в залитый летним солнцем посёлок, теперь вовсе не враждебный, а мирный и тихий — будто совсем другой, из параллельной вселенной. Антон словно наяву почувствовал надетый на голову шлем и порывы ветра, если бы Тихонов прокатил их на своём мотоцикле — а рядом прямо в ухо бы вопили радостно Ромка с Бяшей. Или тарзанка, с которой надо прыгать в речку — на такой он ещё не бывал. И на рыбалке не был, признаться, и рыбачить-то совсем не умеет, но не сомневается — уж Ромка с Бяшей научат. А какой шалаш они построят... Это обманчивое, иллюзорное ощущение жаркого солнца, летний шум в ушах, плеск воды, шум мотоцикла и тяжёлого трактора в поле — Антон почувствовал всё это так реалистично, что захотелось прыгнуть во времени — прямо в июнь. В яркое, цветное, запоминающее лето. Он бы сплëл Оле венок, вместе они бы объелись ягод до отвала, прыгали бы у костра во дворе, насквозь провоняли бы едким дымом — зато как весело. В шалаше бы с Ромкой и Бяшей рассказывали страшилки, делая вид, что сами недавно не оказались героями настоящего ужастика. — О, теперь лыбится, — хмыкнул Ромка, прерывая бурное воображение Антона. — Чем бы дитя не тешилось, лишь бы... — Не вешалось, на, — встрял Бяша. — ...не плакало, — Ромка задумчиво почесал подбородок. — Твой вариант прикольнее. — Я рыбу ловить не умею, — сказал Антон, не пряча улыбку. — Тю, — махнул Бяша рукой. — Научим, на! А ведь правда — впереди лето, а они — всё ещё дети. Пережившие кошмар, но дети. Им столько всего предстоит сделать. Оля в этом году пойдёт в первый класс, и они будут ходить вместе по утрам, он будет помогать ей с домашними заданиями, разбираться с её задирами-одноклассниками. Они выжили, и они должны жить — ездить с милиционером на мотоцикле, проситься прокатиться на тракторе, строить собственную базу недалеко от посёлка, «тырить черешню у соседа», в конце концов, как выразился Ромка. Они едва стали подростками — впереди ещё целая жизнь, и раз выдалась возможность, они должны насладиться этим детством сполна, пока живы. Когда-нибудь Антон повезёт Олю в Диснейленд, исполнит все мечты. А впереди — лето. Жаркое, цветное и долгожданное.