Ошеломлённый

— Что я делаю? — спрашивает Эл. — Ты лежишь на полу, — отвечает Лайт, глядя на него из-за стола. У него знакомое лицо. И очень красивое. Эл решает, что ему нравится смотреть на него. Эл оглядывается вокруг и понимает, что, да, он действительно лежит на полу. — ...Ох, — говорит он. Он смотрит на Лайта. — Я уже лежу здесь какое-то время, да? Лайт кивает. — Да. Эл начинает чувствовать сонливость — мир вращается вокруг него, цвета и огни мечутся; а два самых ярких — это глаза Лайта. Лайта, кажется, не беспокоит то, сколько времени он провёл, лёжа на полу, поэтому Эл решает, что, вероятно, беспокоиться не о чем. — Ммм, — мычит он, и ему кажется, что он протягивает руку, чтобы попытаться схватить красивые огоньки, прежде чем вращающиеся цвета наклонятся вбок, и больше он ничего не знает. ——— Всё нормально. Всё абсолютно нормально, всё время, потому что так сказал Лайт, а Лайт всегда прав насчёт всего. Когда Эл просыпается, уже утро. Эл знает, потому что когда он проснулся, он позвал Лайта, а Лайт никогда не уходит далеко, так что Лайт пришёл, и потом, когда он спросил который сейчас час, Лайт спросил, проснулся ли он только что, и он ответил да, и Лайт сказал с наклонённой головой и слегка весёлой улыбкой: — Тогда сейчас, конечно, утро. Люди засыпают вечером и просыпаются утром, об этом все знают. Это не было похоже на утро — небо снаружи было жёлтым, и Эл не мог вспомнить, какое время суток это означало — но Лайт, конечно, прав, и он знает эти вещи лучше, чем Эл, и Эл вдруг почувствовал себя удивительно глупо. — Ну, пошли, — говорит Лайт, поднимая Эл за руку и ведя его на кухню. — Пора завтракать. Он усаживает Эл за стол. Эл хочет подтянуть ноги и уткнуться в них лицом, чтобы скрыть свою глупость, но ему не позволяют. Вместо этого он сидит со скрещенными ногами; скатерть достаточно длинная, чтобы Лайт не мог это видеть и раздражаться, так что против этого нет никаких правил, и… Эл просто чувствует себя более комфортно, когда его ноги ближе к туловищу, когда ему не нужно жалеть секунд, необходимых, чтобы подтянуть его ноги, если он когда-нибудь окажется в опасности, и ему нужно будет прикрыться ими. Это, конечно, нелепая мысль, потому что Эл не в опасности и никогда не был в опасности, и ничего не могло навредить ему здесь, в его доме, но Эл не нужно никому говорить, почему он любит поджимать ноги; может быть, это что-то подсознательное, что-то, чего он даже сам не знает. Лайт, вероятно, сказал бы ему, что это всего лишь причуда его личности, и, наверно, это правда. Лайт ставит перед ним тарелку. Она наполнена мухами. Они, ползают друг по другу, но по какой-то причине не пытаются взлететь. — Что это? — спрашивает Эл. — Завтрак, конечно, — легко говорит Лайт, как будто это очевидно. Что-то неправильно. — Но, — начинает Эл, но не может сообразить, почему именно возражает. Его взгляд блуждает и приземляется на тарелку Лайта. — Можно вместо этого тост? Лайт рассеянно качает головой. — Ешь, — говорит он, — растущим мальчикам нужен белок. Эл снова смотрит на свою тарелку с мухами. — Но я не… — начинает он и снова замолкает. Он собирался сказать, что он не растущий мальчик, но на самом деле он не уверен в своем возрасте. Может быть, он и есть мальчик. Лайт вздыхает, как будто Эл слегка раздражает, берет ложку и говорит: — Давай, открывай. — Эл снова колеблется, затем открывает рот. Лайт сажает мух ему на язык. Они не чувствуются мухами. Мир наклоняется, входит в фокус и выходит из него. Эл внезапно чувствует себя очень, очень благодарным за то, что Лайт здесь. Ничего здесь не было бы настоящим, если бы не он. — Лайт, — бормочет он себе под нос, потому что это успокаивает его. — Лайт, Лайт, Лайт, Лайт- ——— — Я обожаю тебя, — откровенно говорит Эл. Он сидит за кухонным столом, свернувшись калачиком, положив руки на колени, потому что нормально сидеть ему страшно. Он хочет свернуться так сильно, пока не станет настолько маленьким, что его больше не будет. Но он чувствует себя лучше. Более ясная голова с тех пор... На самом деле, он не уверен, с каких пор. Он чувствует себя довольно отстранённым от всех своих воспоминаний. Они произошли? Возможно, они происходят сейчас. Может быть, сейчас и есть воспоминание. — Я знаю, — говорит Лайт и легко улыбается. Он держит кофейную чашку и ест тост; это должно означать, сейчас время завтрака. Обычно Лайт ведёт себя очень привычно; он ест еду для завтрака на завтрак и носит пижаму, чтобы спать. Эл чувствует внезапный прилив благодарности к нему за это; так ему легче, когда он дезориентирован. Может, он сказал это Лайту. Он не уверен. — Который сейчас час? — спрашивает Эл так как он внезапно сидит в гостиной и не может вспомнить, как сюда попал. — Уже день, глупенький, — говорит Лайт. — Ты только что пообедал, помнишь? Люди обедают в середине дня, об этом все знают. Эл слегка качает головой, но скорее в замешательстве, чем в несогласии. — Не помню. — Сейчас он смотрит на свои руки, но когда поднимает взгляд, он останавливается на часах. Они тают. Края капают сами на себя. — Знаешь, — говорит он отдаленно, — часы тают. Так и должно быть? — Ш-ш-ш-ш, — говорит Лайт, — не смотри на часы. Посмотри на меня. Все нормально. Эл кивает и послушно смотрит на Лайта. У Лайта много глаз. — У тебя много глаз, — говорит он ему. Лайт что-то говорит в ответ на это, но его голос звучит то в одном, то в другом месте, как плохо настроенное радио, и в любом случае Эл отвлекается на его глаза. Глаза Лайта оторвались от его лица и двигаются вверх и вниз перед Эл. Внииииииииз, опускаааааааясь к его ногам, а потом ввееееееееерх, поднимаааааааясь над его головооооооой. Эл хихикает. Ему вдруг становится страшно. Он пытается заговорить, но из его рта выходит только странный бормочущий звук, будто он забыл, как это делается. Тошнота поражает его, внезапная и неотвратимая. Он наклоняется так сильно вперёд, как только может, и его рвёт на ковёр. В его рвоте есть серебряный блеск. Его глаза закатываются, и он без сознания падает на диван. ——— Губы Лайта мягкие. Они мягко двигаются, его рот слегка приоткрыт, язык Лайта ныряет внутрь, как будто он пробует его на вкус. Все кажется мягким. Эл лежит на кровати, поверх одеяла. Лайт держит его за руку, другая его рука лежит рядом с ним, а вторая рука Лайт в его волосах. У него смутное ощущение, что он что-то забывает — что-то, что он должен помнить, что-то, что он должен делать, — но он очень сонный. Гораздо легче просто погрузиться в мягкость. Его глаза закрыты, понимает Эл. Он смутно представляет себе, что он увидит, если откроет их, но у него нет на это усилий. Ему нравится, что Лайт целует его. Он так, так благодарен Лайту за то, что он поцеловал его. — Я люблю тебя, — бормочет он в губы Лайта. ——— Когда Эл просыпается, он лежит в постели. Лайт сидит на стуле рядом с ним и читает книгу, одна его рука рассеянно проводит рукой по волосам Эл, пока он читает, как будто Эл — его домашний питомец. Эл некоторое время моргает, глядя на дальнюю стену; может быть, прошла минута, а может быть час. Немного сложно сказать. У него болит голова. — Который сейчас час? — спрашивает он Лайта. — Уже вечер, — говорит Лайт, не отрываясь от книги. — Ты заболел сегодня днем, так что я дал тебе поспать. Я не думаю, что у тебя проблемы с желудком, иначе тебя бы сейчас тошнило, так что ты, вероятно, съел что-то, что тебе не нравится. Это пройдёт. Как ты себя сейчас чувствуешь? Эл лениво пытается вспомнить, что он ел в тот день, но это быстро оказывается невыполнимой задачей. Все дни сливаются друг с другом. Он отказывается от усилий. Впрочем, наверное, это не важно. Лайт помнит, Лайт знает, какой сегодня день, а значит, всё в порядке. у Эл болит голова. У Эл очень, очень болит голова. Логично, что Эл болен. Эл часто болеет. Часто его желудок внезапно начинает переворачиваться, или его голова внезапно начинает болеть, или его руки и ноги внезапно начинают дрожать, или его лёгкие внезапно перестают получать столько воздуха, сколько им нужно, или химический дисбаланс в его мозгу внезапно заставляет такие эмоции, как грусть или страх (которые, очевидно, бессмысленны, потому что он в безопасности, и ему не о чем грустить, ему так сказал Лайт, Лайт рассказал ему всё что он знает) захлёстывать его волной. Эл игнорирует, когда заболевает, потому что это то, что говорит ему делать Лайт. Эл просто имеет слабую иммунную систему, так говорит Лайт, и это врождённое, у некоторых людей хорошая иммунная система, а у некоторых нет, и это просто то, с чем Эл придётся жить, так как это не собирается меняться. Поэтому, когда у Эл начинает болеть голова или химические вещества в его мозгу атакуют его эмоциями, которые не имеют смысла, он просто пытается игнорировать это, просто старается не показывать это на своем лице, чтобы Лайт знал, что он слушает его указания, и просто позволяет болезни случиться с ним, позволяет болезни идти своим чередом, и, в конце концов, она уходит. Всегда так. У Эл нет настоящих эмоций, никаких эмоций, которые не являются бессмысленным результатом химических реакций в его мозгу, но с ним все в порядке. — Я чувствую себя хорошо, — говорит он Лайту, потому что голова у него не так сильно болит, и, в любом случае, у Эл просто плохая иммунная система, так что Лайт ничего не может поделать с его головной болью, и он просто должен позволить этому проходит. Его головная боль не то, что стоит упоминать. — Хорошо, — улыбаясь, говорит Лайт. Его зубы красные. Зубы должны быть красными? Наверное, да. Эл улыбается в ответ. — Тогда, я думаю, ты достаточно хорошо себя чувствуешь, чтобы спать в своей комнате. — Он помогает Эл встать с постели и ведет его в спальню. Кровать Эл вместо того, чтобы быть кроватью, представляет собой груду дохлой рыбы. — Спокойной ночи, — говорит ему Лайт. — Спокойной ночи, — отвечает Эл, ложится на кучу рыбы и засыпает. ——— — Поцелуй меня, — шепчет Эл в спину Лайту. Лайт спит. Он хочет, чтобы Лайт проснулся. Эл свернулся калачиком рядом с ним, и его трясёт. Все кажется неправильным. Все было бы хорошо, если бы Лайт проснулся. Но Эл не может заставить свои конечности двигаться; не может сделать свой голос громче шёпота. Он мог бы заплакать, если бы Лайт проснулся, просто из-за того, насколько эмоциональным это его сделало бы. — Поцелуй меня, — шепчет он снова, — поцелуй меня, поцелуй меня, поцелуй меня, поцелуй меня, поцелуй меня, поцелуй меня… — Его глаза закатываются, и его шёпот становится неясным, а затем и вовсе исчезает. Он думает, что он может быть трупом. Только трупы спят с открытыми глазами. Хотя, может быть, его глаза закрыты.