Волны разобьются

      Эхри сидел на полу, опираясь спиной об кровать, и наблюдал за Шифрой. По всему полу было разложено разноцветное стекло. Посреди комнаты — газета, на ней — начатый витраж. Постепенно выкладывался рисунок летучей мыши.       — Я простила твоих родителей, — сказала Шифра.       Эхри кивнул. Несколько дней назад он встречался с отцом в баре.       — Если-то ты хочешь знать, то я на вас с мамой злюсь, — сказал ему, глядя в пиво. — То мой выбор был!       — Что-то я не припомню у тебя девушки еще, для которой ты донором сердца становился, — отвечал отец спокойно. — Ясно, что это твое дело, но как родитель, мать должна за тебя беспокоиться. Где это у людей видано?       — У людей то не видано, у фей то видано.       — То есть, не с человеком ты встречаешься, а мы с Анной должны не волноваться.       — У меня все в порядке с сердцем-то. Спрашивать меня не обязательно, то, видимо, сразу делать выводы, это вы-то умеете, знаю. Хочешь — послушай, бьется там у меня. Никто не умер.       — А зачем это?       — Мое дело то. Захотел. И это полезно.       — Твоя фея к нам летучих мышей средь бела дня созвала. И ты хочешь, чтобы мы на более крупные вещи внимания не обращали.       — Ну, так вам и надо.       — Штукатурку кто менять будет? И чистить?       — Сами это и сделайте. Меня нечего просить. Дом она вам на разрушила. И не испортила. Я, может, всю жизнь хотел с феей встречаться, не знал просто об этом. Мне это надо.       — Как это — надо?       — Нету у меня больше радости в жизни, ну, никакой. А как только я по-своему делаю, надо вам со мной поспорить.       — Выдумаешь тоже. Чем тебе не нравится?       Эхри вздохнул. Взглянул на отца: он сидел перед ним в инвалидной коляске, постаревший, скукожившийся, глаза стали меньше от морщин, а нос острее. И начал осторожно:       — Не веду ту жизнь, которую я хотел бы. На одном месте топчусь, вот. Диего… Лукас… У них все получается.       — Не понял. А что ты хотел делать?       — Не знаю. Быть художником каким-то. Писателем. Музыкантом.       — Ясно, жить без профессии.       — Другие места повидать. Другим человеком быть.       — Ну, а мешает тебе что?       Эхри потупил взгляд.       — Воспитание такое получил, что пришлось делать, как надо, но надо — это по-вашему. А ты заболел, и дедушка… И деньги стали нужнее.       — То есть я виноват? Тем, что заболел?       — Нет. Я просто-то говорю, что привело-то, ну.       — Орать на сцене много ума не надо. Образование творческое хотел — получил, писал стихи — хвалили. Чья вина, что тебе оно не пригодилось. Мы тебе говорили. А мои ноги для тебя обуза, оказывается. А сердце фее отдашь — так вообще дорогу себе закрыл, я, что ль, отдавал? И как заговоришь — все ты правильно делаешь, оказывается. А мы не понимаем с матерью. У меня ноги не ходят, а ты здоровый. Дед твой сдох. Денежек побольше. Но тебе поныть надо и родителей обвинить.       — Ты не обуза, я совсем другое имею в виду то, — тихо сказал Эхри, крутя по столу пальцем бирдекель.       — А что ты имеешь в виду?       — Другое. Та забудь, ну его. Не хочу продолжать, вот.       — Нет, но я хочу знать, что ты имел в виду.       — Ничего.       — Ну, будь мужиком, значит.       — Зря ты так про дедушку.       — Ты мне еще указывать будешь? Сам же говорил, как он тебе не нравился.       — Не нравился, но он все равно человеком был.       — А у меня другое мнение.       Эхри промолчал, разглядывая внимательнее линии лица: а вдруг отец узнал? Отец повернулся к телевизору. Там показывали футбол. Из-за музыки и разговоров ничего в телевизоре не было слышно. А Эхри ощутил знакомую ему скуку.       Такая скука находила постоянно, когда стоило говорить с людьми. И потом, думал и осознавал Эхри, не сказать, что без людей ему было интереснее. Часто сидел в телефоне и потом чувствовал себя совсем никчемным — перед собой и перед Богом. Старался говорить побольше, двигаться, а заканчивал с пивом в баре. И пил в последнее время больше и чаще. Без работы было только три радости: Шифра, собака, пиво.       Шифра положила еще парочку стекол, выпрямилась, отошла, с хлопком отряхнула ладони.       — Так себе получается, — сказала она. — Надоело.       — А по-моему красиво, — ответил Эхри, не взглянув.       Шифра обернулась на него, потом на витраж.       — Ты в этом не разбираешься, — ответила она.       — Да нет, вроде разбираюсь, мы по искусству-то изучали.       — Значит, знал бы, что так себе получается.       — Вполне в готическом стиле. Причем любом-то.       Шифра засмеялась.       — Вот как. Завтра продолжу. Может, не будет больше казаться некрасивым.       Она плюхнулась на кровать.       — О чем думаешь? — спросила она.       — Ни о чем, — Эхри поднял голову, Шифра залезла на его кровать с ногами. — Вот совсем.       — Не хочешь говорить, — обиженно произнесла она.       — Ну, про папу думал. Немножко. Ничего интересного.       — Тебе твой папа нравится?       — Мне в последнее время никто не нравится. Кроме, может, Марии.       — А это кто?       — Маленькая девочка. Дочка Стива и Дороти Маккей.       — Мне дети тоже нравятся, пока они не вырастут.       Эхри поднял руку, нашел ладонь Шифры и сжал на секунду.       — А почему тебе твой отец не нравится?       Эхри пожал плечами.       — Зачем оно тебе надо, сестрица? Вот тебе твои родители нравятся?       — Да, нравятся. Когда становишься взрослой и проходит лет сто, то почти с ними на равных. Я давно воспринимаю их как старых друзей. А ты… Ты становишься грустным.       — Не всегда так было. Да и нормальные у меня родители, говорю же. Просто никто мне не нравится.       — Почему?       — Скучно, я говорил тебе-то, ну.       — А что мне сделать, чтобы тебе не было скучно?       Её рука гладила его за плечи.       — Просто рядом-то будь, и все, — вздохнул Эхри.       Шифра села на пол с ним, обняла и поцеловала в щеку.       — Мне тоже люди казались скучными, пока я не встретила тебя, — произнесла она.       От нее пахло клеем.       — Видимо, ты просто боялась их узнать, — вздохнул Эхри.       — Возможно. Люди все время меняются. А потом я узнала тебя. И я рада этому.       — Что же тебя держало раньше? Что ты на меня обратила внимание?       — Ничто не держало. Я просто любила свою землю. И люди только сейчас стали более циничными, прагматиками, — Шифра улыбнулась и сжала его руку. — Это хорошо.       — Почему?       — Они не романтизируют нас и видят, что мы обычные феи. Таких людей стало больше.       — Все равно верят во всякую дичь про вас, а ты меня не испугалась.       — Да и ты не испугался…       — …Хоть я совсем не похож на фею.       — А разве я за это тебя люблю?       — А я не думал, что за это можно любить.       Шифра в своей манере повернула его лицо к себе.       — Но мы похожи на людей, а люди на нас.       — Люди чаще врут, — ответил Эхри, не глядя на нее.       — Ты тоже врешь?       — Я тому молчание предпочитаю.       — Но ведь и я не все рассказываю.       — Вот мы и висим в невесомости.       — Но с тех пор, как ты отдал мне сердце, я готова тебе раскрыться и все показать.       — Ты же сама все видишь, Шифра. Сама все знаешь. Только на сердце взглянешь.       — Значит, ты чувствуешь себя виноватым?       — Тем люди от фей-то и отличаются — они чувствуют себя виноватыми.       — Неправда, у нас есть совесть.       — Но вы не позволяете себе нести вину.       — Ведь от нее легче избавиться прощением.       — А я ношу в себе и знаю, что мои извинения не помогут, вот. Может, они и не нужны.       — Поэтому я и напустила летучих мышей.       — Поэтому-то я и тебе отдался.       — Ты мне отдался, и поэтому я буду твоей.       Шифра поцеловала его. Затем встала и снова склонилась над витражом.       — Откуда берешь вдохновение? — спросил Эхри.       Он встал, взял пустые чашки и пивную бутылку со стола.       — Я его не беру, — ответила Шифра, рассматривая стекло. — Я творю, не думая. Ни за чем не гонюсь. Когда хочу. Но в последнее время я смотрю и думаю о тебе и о нас, когда что-то делаю. Даже птичьи песни мои о тебе.       — Только ты и заставляешь меня писать дальше стихи.       — Я люблю тебя.       — И я говорил, что люблю.