Волны разобьются

      Шифра говорила с мерроу. Собиралось на шторм. Небо было густым и почти черным. Песок после дождя — коричневый, полы платья измазались в нем. Шифра стояла на краю камня, ветер трепал ее волосы. Мерроу слушали ее, кивали, ныряли, мелькая серебряными хвостами. Белые, как морская пена, с волосами, как водоросль, темно-зелеными, полностью исчезали в темной воде. Они были добрыми, но кто мог отказать расстроенной фее? Они уплывали, звали дельфинов и говорили им, брали обещания.       Шифра не попрощалась с Эхри. Поджала губы, последний раз посмотрела ему в лицо — и знала, что он, слабый человек, испугался. Она позвала с собой его собаку.       — Раз вернешься, то доверишь.       Это все, что она ему сказала.       Не виновата его собака. К чему рисковать?       Теперь все было решено.       Старина Деклан у себя дома, забираясь с ногами на диван, сказал жене:       — Ох, не хотел бы я в такую погоду плыть… Предупреждал я его, этого малого. А он — да все хорошо, лодка с мотором, что там плыть — десять минут. В аэропорт. Нет, чтобы весны дождаться или когда мост достроят. Билет, говорит, купил. А я говорю: волны волнуются, и мерроу мелькают, а дураку известно — что морским девам в радость, то человеку к беде.       Эхри стоял в дождевике. Дождь лез в глаза. Ощущение сырости, тело сухое, лицо мокрое. Будто не хотела отпускать его природа. И думает: почему галки кричат, почему не прячутся, когда на шторм собирается? А шторм обещают часа через два. Успеет.       Зашел в пляшущую лодку. Сердце болело, волновалось. Блеклая надежда, что она его простит. Взяла себе собаку — значит, знает, что вернется. Понимает, что ее обида пройдет и год пролетит незаметно. Ведь он, Эхри, будет скучать. Будет сверять часы, звонить, писать. Посылать ей птиц, ведь кулон висит на шее, поймет, научится. Чемодан и гитару пристегнул ко дну лодки.       Лодка белая, легкая. Повернул ключ, зажужжало, завибрировало, резало дикие волны. Соленые тяжелые брызги — в лицо, на корму. Он думал о Шифре. О ее ладонях. Соленые губы. Голосе, улыбке, властном взгляде. Дождь, пена. О ее прикосновениях, смехе. И в груди ныло.       А под лодкой — мерроу, дельфины. Волны качались. Берег не видно: дождь, туман, мокрые волосы. Эхри вцепился в руль до боли в пальцах. Волны небольшие, почему же лодка норовит накрениться набок? Какая-то сила, не морская, внешняя. И почему-то ему показалось, что на самом деле Шифра стояла на берегу, глядела вслед. Хоть он не мог развернуться и что-то увидеть. И что туман белый сгущается, и это ее туман: она бросила на землю ключи. Туман, дождь — разве так бывает?       А феи — народ обидчивый.       А банши… Она ведь плакала утром.       Мелькали в пучине большие рыбьи хвосты. Блестели дельфиньи спины. Лодка жалобно заскрипела. Эхри знал, чувствовал, не боялся. Гнал лодку вперед, до упора, не смотрел по сторонам и не слушал морские песни. А они неслись над водой, вместе с ветром. И совсем темно стало… Голоса высокие, ангельские, поют на ирландском. Волна достигла палубы. Эхри не удержал руль, упал, ударился локтем, виском о скользкую палубу. И лодка перевернулась.       Взмахнул руками, попытался выплыть, рванулся на поверхность. А вода давила, со всех сторон. Тяжелая одежда тянула на дно. Взмахивал руками, болели мышцы. И он знал, чувствовал, как его толкали, хватали за руки и уносили дальше, от лодки, от берега. Эхри отчаянно бил ногами, царапал сильные руки. Удалось вырваться, рвануться к свету, к ветру и дождю. Пытался вздохнуть, в лицо ударила вода. А потом его снова кто-то схватил — за плечи, за руки, потянули вниз, затолкали под холодные волны. Голова кружилась, шумело в ушах. Где верх, где низ. Эхри отчаянно задергался. И его ненастоящее сердце болезненно затрепыхалось.       …Шифра — в своей комнате. Ее цветы, обвившее кровать и стены, завяли и высохли. Она не убрала сморщенные лепестки и почерневшие листья. На ней одежда фей, прозрачное легкое платье — совсем скоро танцы. Все деревья в Тир на Ног золотые. Собака скулила, царапала входные двери. Шифра ходила кругами, металась. На глазах — слезы. Сбилось дыхание. Сердце в банке дрожало так, что стекло звенело. Едва слышно.       Матан заглянула в окно. Оперлась руками о подоконник, просунула голову. Встревожилась.       — Что с тобой, сестрица?       — Что я наделала… — ответила Шифра.       Бросилась к банке, открыла ее. Взяла дрожащее сердце, стала гладить, греть, прижимать к щеке.       — Успокойся же, солнце мое, успокойся.       Прежде, чем захлебнуться, Эхри думал, что не стоило ему оставлять Шифру. А возможно, не стоило гнаться за феями… Ему представилось, какая могла бы быть жизнь с Салли. Скучной, спокойной, человеческой. Она бы его любила, а он бы терпел ее бесконечные рассказы о других. Но тогда бы она могла поехать с ним, в Калифорнию…       И представлялась ему жизнь с Шифрой. Он жил бы среди фей, возможно, завели бы детей. И живя в такой близкой, отрешенной, сказочной стране, смог бы он забыть про свои мечты? О чем могут мечтать феи? Наверное, об улыбках любимых?       А сердце дрожало, дергалось, словно в конвульсиях. И все реже дергалось, из последних сил.       Олень стоял на скале, бил ветер. Загрохотало внизу: перевернутая бесполезная лодка ударилась о камни. Разбежался, обернулся оленем. Прыгнул в морскую пучину, в воздухе стал рыбой.       Шифра бежала к берегу. Сердце в ее руках стучало совсем слабо. Дождь бил в лицо, она кричала птицам, чтобы они вылетели, несмотря на ветер. И сказали дельфинам, мерроу прекратить.       Олень обернулся человеком, когда разглядел тело Эхри. Мерроу отпустили его сами, когда он перестал вырываться. Олень не заметил, что по его щекам текли слезы — от морской соли и так щипало глаза. Подхватил Эхри, поспешно его наружу, развернул на спину, поскорее, ему надо вздохнуть. Проклятый дождь. Одна вода, но тут ветер, это лучше. Это много воздуха. Люди так тяжелы, когда они беспомощны. А лицо Эхри — бледное, мертвое. Но Олень не думал. Он стремительно плыл вперед, против волн, к берегу. Сосредотачивался на рыбьем хвосте, нужно не полностью превратиться в рыбу, иначе уронит Эхри под воду…       Шифра упала на колени на мокрый песок. Глотала слезы. Яростно массировала остановившееся сердце.       Олень вытолкал Эхри на песок, упал рядом, тяжело дыша. Шифра бросилась к нему, схватила Эхри за лицо. Прильнула к холодным губам. Стала нажимать на легкие, снова к губам, отчаянно, стараясь не паниковать, не плакать. Подняла с песка его сердце и снова замассировала, почти била.       Олень ничего ей не сказал. И не глядел на нее. Встал, покачиваясь, тяжело опустился на песок около камня. Не наблюдал, закрыл лицо руками.       Когда у Шифры уже начало темнеть в глазах от усилий, сердце на ее коленях дернулось, застучало. Эхри разразился кашлем. Олень встал, бросился к нему, перевернул набок, прижал его колени к животу. Водил рукой по спине, не глядел на его лицо.       Шифра грела его сердце, гладила его, пока Эхри не избавился от воды. В сознание он не пришел.       Олень медленно побрел вдоль берега.       Шифра легла рядом с Эхри, взяла его руки, прижалась к его спине. Волны достигали их ног.       …Когда Эхри очнулся, было тихо. Ветра не было. Тучи расступились, ярко сияли звезды. Он никогда раньше не видел их такими ясными… Он был один. Море спокойно шумело под ногами. Приподнялся на локте, обернулся. Мерроу выловили его чемоданы, аккуратно положили под камнем. Лодка, целая, мирно покачивалась у пирса. Белела и блестела в ночном свете.       Будто ничего не случилось.       В ушах звенело. Горло саднило при вздохе. Он подумал, отрешенно: сегодня танцы у фей. В том замечательном красивом зале. Увидеть бы, перед смертью. Странная мысль: его спасли, он не умрет. Он жив, хоть все тело ломит. Шифра спасла его сердце. Даже не пришлось ломать ребра. Рука потянулась к шее. Неизменный кулон. Умерла мечта.       Эхри брел, не думая. Мокрый, мир то и дело терял очертание и слегка кружился, и покачивался, мирно, как волны. Эхри ничего не чувствовал. Двигался как во сне. Соленые губы, дождевик пропал, рубашка не полностью засохла, еще липнет к телу, к царапинам. Пахнет кровью — наверное, разбил нос…       Тумана в поместье фей не было. Темно, ни души. Из центра — свет, фейская музыка, смех. Эхри ступал тихо, почти как призрак. Усмехнулся — наверное, тот же скрипач, что мелькал в баре. Как все-таки феи похожи на людей.       Шифру он увидел сразу. Она радостно смеялась, танцевала — легкая, как солнечный свет. Мягкий свет фонарей-цветков. Все феи в своих одеждах, прозрачных, как лесной туман. Олень стоял у резного камня, держал в руке бокал. Смотрел в землю. Музыка — стремительная, звонкая, почти что оглушительная. Горели фонари, а все равно видно звезды. И тепло, как летом.       Собака Эхри, виляя хвостом, бросилась к нему. Эхри, чувствуя, что вот-вот потеряет все силы, не думая, что его увидят, вышел, оперся о резной камень плечом. Еще немного, постоит, посмотрит, как танцуют феи, он имеет право, приглашен… Мысли путались. А потом можно лечь на эту траву, закрыть глаза, слушать оглушительные скрипки, пока не уснет…       Шифра обернулась, остановилась. Феи продолжили танец, не замечали ее, толкали. Смеялись. Бегали дети, махая ленточками. А она глядела на него. Пронзительно, грустно.       Эхри смотрел на ее лицо. Такое красивое и нечеловеческое.