3930 km.

Москва никогда не смогла бы пахнуть так. Так пахнут только города живые, дышащие глубинной жизнью, обволакивающие твое разъебанное постоянным движением сознание. Москва никогда не умела излечивать. Алматы – как подорожник к ране, как +100 к баллам здоровья в видеоигре. Юру Москва (как и Пекин, Барселона и Токио) перерубает в фарш, но это было где-то три тысячи девятьсот километров тому назад. Ему отчаянно хочется уже наконец-то повзрослеть, но он, ввиду отсутствия должных знаний, не в курсе, что для нормального, человеческого взросления детскому организму нужно минимум стресса, достаточное количество игр, общения, новых знаний, впечатлений. Фрукты там, овощи. Сбитые коленки, детские праздники, первые влюбленности, школа. Дача и солнце. Он мало что запоминает, кроме вертящейся перед глазами крыши над катком. Они с бортиками крутятся как бы вместо юлы – также бойко и весело, сверкая красками. Иногда – красными, из носа, липкими и пахнущими железом. Из холодного, что можно приложить, буквально всё вокруг – выбирай хоть свои ладони-ледышки, хоть тот самый пресловутый бортик, хоть ложись мордой вниз прямо на вспаханный коньками лед. Примерзай взглядом, лицом, сердцем; примерзай всем своим естеством ко всему ледяному: Юрка с задачей справляется отменно. Даже его нервозно-звонкая, яркая и пылкая ненависть не справится с тем, чтобы всё это растопить, а он и не глобальное потепление, чтобы разъебывать ледники. Он не глобальное потепление, чтобы о нем кто-то всерьез волновался. Юра и сам не всегда парится по этому поводу, не один такой всё-таки, сложно найти фигуриста, у которого детство прошло на пятерочку: без постоянных тренировок вместо школьных уроков, без репетиторов, которые и учитель, и одноклассники в одном флаконе, без переездов. По этому, да и по другим поводам его накрывает, но редко: тяжело загоняться по жизненным мелочам, когда всё время расписано поминутно, когда завтрак каждое утро на протяжении года в одно и то же время, потому что вместе с ним расписан и приём витаминов. Железо, чтобы иммунная система не загибалась. Магний, чтобы перетруженные ноги не дергались в судорогах, но уже в другое время: иначе железо не усвоится. Витамин Д, так как лампы под потолком – так себе замена солнца. В Алматы солнца хоть отбавляй. Припекает макушку, припекает разбросанные под ногами, передавленные машинами вишни, абрикосы и сливы – прогревает до сладкого запаха в воздухе, от которого почти душно, но приятно до жути, будто он и не в городе вовсе, будто город — это где-то далеко-далеко. И слышно только сверчков (почти японские цикады, но те скрежетали совсем уж нещадно), да гул пролетающих совсем низко самолетов. Совсем низко это прямо над крышами домов, над кронами высоких деревьев: у Отабека прямо с балкона четвертого этажа можно срывать кислющую вишню. На Отабека Юра сваливается нежданно-негаданно, когда в его «родной» Москве его всё-таки накрывает: все говорят про переходный возраст, про нагрузки и тяжелое расписание, про, будь они неладны, золотые медали, тяжким грузом оттягивающие шею. Если тот самый «переходный возраст» причина, по которой он в лютой истерике орал, молотя голыми руками по льду, то «юношество» — это издевательство над людьми. Если его воспаленное сознание сигналит красными мигающими лампочками только из-за гормонов, то и к черту это бытие подростком. Но Юра действительно валяется как детсадовец, молотит руками по льду и орет раненным зверем. Из-за нихуя. Из-за всего. Просто так. И в комплекте с этим идет зашкалившее давление, растекшиеся красным капилляры глаз, сорванный голос, сбитые об лед костяшки. Заключения спортивных психологов о нестабильности юношеской психики, переживания деда, опасения тренеров о том, что грядущую программу он в таком состоянии не вытянет, это как бонус. Получите и распишитесь. И его вроде как отправляют в ссылку. Вроде как на отдых. Выделяют аж целый месяц. Юре сначала очень странно, потому что такие перерывы дают редко, если вообще дают. Это Милка потом шепчет, что им лучше потерять золотого медалиста на месяц, чем навсегда. «Слишком много в тебя было вложено» - эта фраза пугает так, что внутренности сжимает чем-то ледяным и колючим, до отдышки и пульсации в висках. Никто никогда не говорил, что вложенное в него надо будет возвращать сторицей – медалями, кубками, грамотами, признанием. Фабрики рабочим, а российской спортивной ассоциации – все соки Юрия Плисецкого, всю его жизнь на блюдечке. Никто никогда не говорил, но подсознательно это было и так понятно. Подсознательно ему всегда казалось, что он на это готов. Юра о Милкиной фразе старается не думать, слишком много в ней невысказанного, типа «А ты, дурак мелкий, закатываешь концерты и размазываешь сопли по льду». Он, блять, совсем не такой. Но в Казахстан он всё же летит – выбор страны, видимо, обусловлен тем, чтобы он мог отвлечься от привычных (заебавших) лиц, но находиться под присмотром (тренерские связи никто не отменял), при этом не впасть в культурный шок от необходимости вспоминать английский язык (поэтому Таиланд и Канада тогда отпали моментально). Отабек и его тренер, Жанибек Муратович, встречают его дружественно, приветливо, но без лишних драм и хлопотаний. Оба просто жмут руку, ни словом не обмолвливаясь о том, что Плисецкого к ним привело, хотя явно в курсе. По Плисецкому всё и без того видно, ведь краснота в глазах сойти не успевает, а корочки на костяшках до сих пор иногда трескаются и кровоточат. Зрелище – так себе. Вот такой вот вердикт. От аэропорта до квартиры Отабека (личной, блять! выданной спортивной ассоциацией на восемнадцатилетие) пятнадцать минут пешком и это первое разительное отличие от Москвы с двумя часами на колесах до Внуково. Нет, здесь легкая кромка гор на горизонте, голубые ели вокруг аэропорта и легкий дымный запах, который по пути практически полностью перебивается ароматом зелени и фруктов. Тут тихо и спокойно, скорости сброшены делений на пять по сравнению со столицей, и от этого пиздец в голове ослабевает на пару процентов: почти как включить «lo-fi звуки расслабления и природы 10 часов подряд» в ютубе, почти как «избавление от негатива, очищение кармы, рейки сессия, асмр». Спасибо за лайк и подписку, как говорится. И, да, вопреки опасениям Юры его селят не в спортивные общежития для казахских фигуристов, просто подселяют соседом в Алтыновскую квартиру. От этого одновременно комфортно и стрёмно, потому что стеснять Отабека не хочется от слова «совсем», но Плисецкий бы ебнулся сейчас от любой олимпийско-спортивной символики и отзвуков тренировок. На пороге квартиры Жанибек Муратович вручает Алтыну доверенность, блять, на Юрия Плисецкого – храни, мол, как зеницу ока, и отруливает куда-то по тренерским делам, обещая на неделе заехать, если будет нужен. Подход совершенно для Юры не обычный, но приятный, он-то боялся, что над ним тренерский казахский состав будет коршуном кружить, отчитываясь в Москву за каждый чих. Ни-хе-ра. - С утра самолеты шуметь могут, - только и говорит Алтын, - И скворцы, заливаются часам к пяти уже. Если сильно мешать будет, то закрывай окна и включай сплитку, - Что за «сплитка» Юра понимает только, когда парень указывает пальцем на кондиционер на стене, - Деньги на сотку тебе закинем, а так дома Wi-Fi есть, не беспокойся, - «Сотка» в контексте смартфона его добивает конкретно, для себя Юра решает, что казахи, они как петербуржцы, любят какой-то только им понятный сленг, хотя вроде как всё за них уже придумано. На следующий день они никуда не идут. Если Плисецкий и боялся, что с первого же дня его могут затаскать по гостям, по походам-путешествиям-поездкам, то крупно ошибся. Отабек говорит ёмко, он говорит: «Отдохни сначала» и вкладывает в эти слова смысл, в котором отсутствует всё принудительно-наказательное. «Отдохни», значит, когда сам раздуплишься, тогда можем и покорять горные просторы, водопады, торговые центры, скверы и парки. Никакой культурной программы, никакого «Топ-10 мест, которые надо посетить…». В первый Юрин день в Алматы они сидят дома, пьют реально много чая и залипают в тик-ток. Отабек не говорит «сегодня же приготовлю тебе все национальные блюда, которые ты обязан попробовать», Отабек говорит: «Закажем ке-эф-си?». На правах хозяина, когда надоедает слышать детский визг за окном, Отабек закрывает окна и включает свою музыку. Юра не против – весь свой плейлист он по неосторожности заслушал, когда на душе было действительно погано, и каждый трек теперь ощущается лезвием по едва зажившим ранам: раздирает, бередит то, что очень хочется забыть. Вьетнамские флешбеки. Плисецкий в душе не ебет, кто такие Мирас Жугунусов, «Желтоксан» и тем более Дархан Джаз. Разобрать не получается ни одного слова, в гугле не находятся переводы песен, но звучание голосов и мелодий обволакивает. Еще приятнее только видеть довольную и гордую улыбку Отабека, когда Юра просит переслать ему в чате названия некоторых песен. Они лежат на кровати Алтына, плечо к плечу, и ему удается увидеть окно диалога, контакт, подписанный коротко и ёмко «Юра», почему с эмодзи ниндзи рядом. - Почему ниндзя? Я ж не кацудон, - выходит как-то хрипло и почти обидчиво. - Самое близкое, что я нашел к «воину», - говорит Алтын, скашивая на него взгляд, пока пальцы резко перебирают по сенсорной клавиатуре, - Поменять? - Меняй, - воин или нет, но в рот Юрка ебал всё японское, он даже аниме на время перестал смотреть после той злополучной поездки, а там новый сезон «Атаки Титанов» между прочим в самом разгаре, посланный Юрой к черту. Отабек удаляет ниндзю, а за ним и всё Юрино имя – на секунду становится даже страшно, мол, сейчас возьмет и удалит вообще, но следом он пишет что-то едва выговариваемое, даже в голове прочитать сложно. - Айна.. Чего? Лайын? Кто лает? – сипит Юрка на ухо Алтыну, пытаясь вчитаться в слово на экране, - Это че.. Воин на казахском, что ли? - Он самый, - хмыкает Алтын, заново сохраняя контакт, - Чтобы без всяких там ниндзей. - Другое дело, - хмыкает Плисецкий, тут же копируя названия песен, прилетающие в диалог, чтобы вбить в Спотифае и сохранить в новом, девственном плейлисте с кратким названием «Алматы» и добавляет эмодзи-гору, только ту, которая точно не напоминает Фудзи. Новый плейлист это как новая эра в жизни. Чай они пьют под мелодично-бодрое звучание какой-то группы с цифровым названием – то ли девяносто один, то ли девятнадцать. Плисецкий вслух читает состав на коробке чая – казахский перевод есть и на всех продуктах дома, без него не обходится, но от попыток читать вслух Отабек улыбается и иногда поправляет, обоим приятно, и даже нет чувства, что он тут сидит и позорится. И пачка красивая, хоть и непонятно, что в дизайне двух сцепившихся в схватке слонов должно наталкивать именно на вечернее чаепитие. Отабек отмахивается, говорит просто, что вечером с бергамотом чай приятнее. Не верить ему практически невозможно. Через пару дней они, как современные подростки, конечно же отправляются в торговый центр. Потому что Юра любит шмотки, а Отабеку, видимо, нравится его радовать. Он притаскивает Плисецкому футболку с подписью, перевод которой означает, что всё будет хорошо, эдакую футболку-талисман. В том же магазине Юра узнает, что у страны Отабека есть буквально собственный мерч – стилёвый и эстетично-минималистичный. Хлопок футболки ощущается куда лучше, чем все атласно-скользкие олимпийские и тренировочные куртки, уж точно куда приземлённее. Домой они приезжают почти под вечер – едут на автобусе в район аэропорта через полгорода, и это часа полтора, за которые оба делят наушники Отабека и слушают сборную солянку из отечественно-иностранных исполнителей, пока Юра безотрывно смотрит в окно, высматривая горы и редкие речные потоки, порой настолько бурные, что дух захватывает. Он в Алматы всего несколько дней, но что-то в душе просит остаться навсегда. Забыв про обязательства. Отабек выглядит донельзя довольным, будто бы сытым котом, пока весь вечер учит Юру материться по-казахски. Условный «котакбас» выходит хриплым, но недостаточно жестким, не так, как у Алтына, но тому, кажется, просто ужасно нравится – до запрокинутой от смеха головы, до широкой улыбки. Отабек говорит – просто нужна практика. Юра думает – нужно больше, чем месяц, проведенный здесь. Чтобы без навигатора ориентироваться, на каком автобусе доезжать до Меги, чтобы знать, где классные кофейни и в каком магазине дешевле покупать чай. Тренер Отабека приезжает в тот же день – но не остается даже на ужин. Будто бы просто совершает проверку – жив ли Плисецкий, все ли конечности на месте. Жанибек Муратович то ли так доверяет Отабеку, то ли попросту ему не упало следить за еще одним фигуристом, тем более чужим, но исчезает он также быстро, как появился, крепко пожав руку обоим, а Алтына еще и похлопав по спине. - Дай угадаю, он не был в восторге меня нянчить, да? И что на тебя меня повесили вместо тренировок? – спрашивает Плисецкий, еще некоторое время смотря на закрывшуюся за тренером дверь. - Я сам вызвался, - говорит Алтын. Краткость – сестра таланта, одной фразой под дых, - И сам его упрашивал, когда с вашей стороны поступил запрос. Он сказал, что тогда под мою ответственность. «Под мою ответственность». Также, как когда дети выпрашивают домашних животных, клятвенно заверяя убирать за ними дерьмо и выгуливать. И Отабеку разрешили то же самое: забирай, мол, эту больную дикую зверюшку, только не давай лезть на стены: пизда обоям. Оборжаться. - Нахуя оно тебе? – Юра смотрит из-под челки, чуть недоверчиво. - Ты мне, - говорит Отабек, - друг. - Айналайын, - говорит Юра почти без запинки, потому что мысленно всё это время смаковал слово, потому что Отабеку звание «воин» подходит куда больше, - Это ты из нас двоих воин. У Алтына в глазах при первом слове загорается что-то чужеродное, непонятное – Плисецкий думает, мол, дурак, сказал неправильно. Но Отабек не смеется, как обычно. Просто замирает, будто пытается ухватиться за звучание фразы, слетевшей с губ парня. Конкретно так влипает и залипает, как подвисший системник: скорее жмите кнопку перезапуска, чтобы починить. Но в глазах его творится что-то такое, что, кажется, милосерднее сразу вытащить вилку из розетки. Бам – черный экран. - Чай пошли пить, - хрипловатое, задушенное звучание этой фразы, пробирающее до мурашек он спишет на то, что у Отабека просто пересохло в горле. «Кип калмп энд дринк ти» - идея для новой футболки, и, если в Алматы такой не найдется, Юра даже разочаруется. *** Они доезжают в горы, конечно же. Не на байке, стоящем в гараже недалеко от дома – «На горных развилках убьемся просто, Юр, я лучше по городу тебя потом покатаю» - а на такси, и Плисецкий даже не понимает, много они отваливают за поездку или нет. В новой валюте все еще сложно разобраться, а по лицу Отабека ничего не прочтешь. Юра на корточки присаживается у края дороги и смотрит на город – города внизу не видно. Они не то, чтобы очень высоко забрались, нет, просто город будто в какой-то дымке, и об этом Алтын тоже спокойно поясняет. Смог, мол. - Ну, хоть кто-то смог, - говорит Юра, и от дурацкого каламбура хочется то ли вздернуться, то ли истерически рассмеяться. Юре почему-то кажется, что зимой тут было бы жуть как холодно и снежно – воображение разыгрывается и услужливо усыпает еловые ветви снегом, а дорожки делает скользкими, со снежком, утоптанным до состояния ледяной корки. Было бы красиво и по-новогоднему, ну типа атмосфера для распития глинтвейна и поездок на фуникулере. Чтобы потом махнуть в город за подарками, накупить всякой всячины для несуществующих тут друзей. А дома заказать пиццу, которую, конечно же, благодаря Юркиному воображению, привезут тридцатого числа быстро и еще совсем горячей – сыр сразу обожжет нёбо, и кожица с него потом будет неприятно цепляться за язык. Отабек накидывает на Юру его же капюшон – чтобы голову не напекло. Но, кажется, напекло её уже довольно давно. Плисецкий думает – в таком ли действительно он отчаянии, что, едва приехав в другую страну, тут же желает спрятаться тут от всего остального мира? В чём, собственно, дело? - Я как-то прикипаю к этому виду, - говорит он, а Алтын смотрит на него долго и понимающе. - Я тоже, - говорит, не сводя с Плисецкого взгляда карих глаз. Ему-то хорошо, ему отсюда никуда уезжать не надо, думает Юра. *** Гвоздем прогулки по алматинскому Арбату становится дом самого странного вида, что Юра видел в жизни – по факту, обычная многоэтажка, но блоки расположены как-то странно, будто кто-то неправильно играл в игру, где квадратики будущего здания падают сверху один на другой. Эдакий лего-авангард. На рассматривания дома уходит едва ли не больше времени, чем на просмотр выставленных прямо на брусчатке картин. - Круто, наверное, жить в таком городе? – спрашивает Плисецкий, поворачиваясь к Отабеку, который на всех их прогулках идет строго слева от него, - Еще и горы эти… Смотреть и смотреть. - Я их почти не замечаю, если честно, - Алтын говорит как-то пристыженно, но правдиво, как на духу, - Да и многие местные привыкли к виду. «К хорошему быстро привыкаешь» - фраза всплывает в голове как нельзя кстати. Наверное, это про их случай. Юра замолкает, размышляет, перестал бы он также каждый раз искать глазами горы на горизонте и залипать, впиваясь взглядом в пики на горизонте. Сейчас кажется, что нет, нельзя к такому привыкать, просто не выйдет. Тем не менее, Отабек рассказывает о городе, об историях детства и юности здесь с осязаемой в звучании голоса любовью. Юра вслушивается в эти рассказы с неизменным вниманием, влипает сознанием, будто стараясь прожить каждый момент. Они присаживаются на край фонтана – спины приятно обдает отголосками брызг, выносимых ветром, и Плисецкий впервые достает телефон, чтобы сфотографироваться. Все дни прогулок у него был своеобразный «диджитал-детокс», никаких постов в инстаграм или просмотров развлекательных видео, только музыка, но сейчас хочется сфотографироваться, успеть запечатлеть хоть что-то. Он смотрит на Отабека почти умоляюще, переключая камеру на фронтальную, и тот только серьезно кивает, приобнимая рукой за плечо. Фотография на фоне несуразно-прекрасного дома выходит забавной – Юрин оскал резко сочетается с серьезной миной Алтына, но фото он добавляет в избранное и все еще не спешит выкладывать в ленту новостей. Отабек смотрит на экран телефона, не убирая руки с плеча Плисецкого: чувствуется это тепло и приятно. Возможно, чтобы продлить именно это ощущение, или из-за магии момента, Юра решает пролистать половину галереи, показывая Алтыну сохраненные мемы, интернетовских котов и совершенно никаких фотографий из дома или поездки в Японию. Единственное хорошее воспоминание о Японии для Юры – национальная кухня, поэтому ужинать они плетутся в раменную, где Юра заказывает всего понемногу и уныло косится на стойку с корейской соджу под ехидно-понимающий взгляд Алтына. Но у Отабека – ответственность за Юру, в которую точно не входит напоить пятнадцатилетнего мальчишку и отправиться вдвоем бродить по ночному городу. Даже если этого Юре очень хочется. У Отабека – серьезность, несокрушимая, как алматинские горы, и Плисецкий впервые задумывается, что он такого наобещал тренерскому составу, что ему оставили Юру аж на целый месяц. - Не стоит оно того, - говорит Алтын, кивая в сторону стоящих в ряд зеленых бутылок, - Мне как-то дядя налил на новый год. Не соджу, конечно. Коньяк, - глаза Плисецкого горят заинтересованностью: он ждет историй о безудержном веселье и приключениях, - Я блевал потом дальше, чем видел. Плохо было. Не надо оно тебе. Ситуация из раздела «смешно пиздец». Юре может и всё равно, что будет плохо – может, ему это и надо. Но на слова Отабека он кивает не менее серьезно, как бы признавая, что, мол, ладно. Уговорил. Не буду. Только ради тебя. Только не у тебя дома. Но по ночному городу они всё равно бродят, забив на время отправления последнего автобуса – Алтын обещает потом вызывать такси. В сравнении с ярко горящей ночью Москвы районы Алматы лишь искристо поблескивают в полутьме, и от этого тоже приятно. Вывески приглушенно светятся, а людей на улицах в будний день не так много, и от этого на душе спокойнее. Настроение приподнято-легкое, такое, когда по асфальту хочется не ходить, а прыгать. Но прыгать Плисецкий точно не будет – хватит пока, допрыгался уже. Он смотрит на вышагивающего рядом Алтына, который выше и крупнее, и поступь у него тяжелее, чем у Юрки, и думает – как же ты, блять, носишься так на катке, как носился еще в Барселоне? Темнота вокруг напоминает приглушенный свет во время исполнения Madness и у Юры щеки краснеют, как каждый раз, когда он вспоминает этот разврат, как любит выражаться Лилия Павловна. Реально безумие было, думает Юра. Ему интересно, думает ли об этом прокате Отабек с теми же эмоциям. Палец снова начинает зудеть – вспоминаются отабековы зубы и сорванная перчатка. Блять. - Как ты… - он не успевать прервать себя, не успевает остановить, задавая вопрос, - Как ты, бля, тогда резко перчатку с меня содрал. До сих пор не пойму. Алтыну даже объяснять не надо, о чем он сейчас говорит – он вскидывает голову, точно пёс, учуявший что-то знакомое, родное. В глазах сразу появляется понимание, а на губах, внезапно, то ли ухмылка, то ли улыбка. Отабек смотрит на свои руки – кожаные перчатки для мотоцикла он носит даже на обычных прогулках, и Плисецкий даже не думает на это жаловаться. Красиво, что уж там. Залипательно. - С твоими вообще легко было, там же застежек нет от слова совсем, - Алтын проводит открытыми кончиками пальцев по заклепке на своих перчатках, - Это с этими пришлось бы постараться, расстегнуть предварительно. - Расстегни, - Плисецкий думает, что это темнота на него так действует. При свете дня в голову такие идиотские идеи к нему в голову бы не пришли, - Расстегни, сам попробовать хочу. Алтын смотрит на него как-то заторможено, как на видение из сна. Руки его двигаются медленно, застежка даже не сразу поддается – в темноте не видно, дрожат ли его пальцы, но по всему выходит, что так. Отабек смотрит на Юру и в темноте глаза его кажутся совсем черными – бездной, в которую Юра собрался провалиться. Плисецкий чуть пригибается, придерживая парня за предплечье: для удобства. От рук пахнет теплой кожей перчаток и немного одеколоном, который Алтын растирает между запястий перед выходом из дома. Ладони, и обычно теплые, сейчас будто пышут жаром – или лицо у Юры такое чувствительное. Это всё – значительный перепад температуры, код красный, у нас тут перегрев. Он приближается губами к указательному пальцу Отабека и так выходит, что большой палец Алтына ложится аккурат на щеку Плисецкого. Его ладонь действительно, блять, дрожит. Когда Юра прикусывает материал перчатки на пальце вместе с кожей Отабека тот делает резкий, очень громкий вдох – почти получается представить, как ноздри его в этот момент широко раздуваются. И чуть поглаживает Юру по щеке: аккуратнее, мол, дикое ты животное. У Плисецкого нет времени извиняться, у него есть по крайней мере еще одна попытка – он удобнее прихватывает материал зубами, зажимает, и тянет прочь с ладони Отабека. Господь помоги ему справиться со взглядом Алтына, когда Юра выпрямляется и победно ухмыляется с перчаткой в зубах, как с трофеем. Отабек миг стоит в ошеломлении, не двигаясь и, кажется, не дыша, а потом как выныривает – чуть рвано подается вперед, хватаясь пальцами за край перчатки. Зубы у Юры размыкаются автоматически, без всяких просьб. Теперь замереть приходится ему самому – просто стоять и смотреть, как только что снятую перчатку Алтын надевает ему на руку, бормоча что-то про «ледяные ладони». Отабек вторую срывает с себя уже сам, и тоже зубами, надевает Юре: перчатки большеваты, облегают его ладони не так плотно, но кожа всё еще хранит тепло Алтына. А гореть почему-то начинают щеки. В пятнадцать лет атмосфера ночных прогулок с другом за три тысячи километров от дома не просто волшебная, она разрывающая. Это почти дереализация, Юре начинает казаться, что и не существует ничего в этом мире, кроме Алматы, этого восхитительного города, его запаха, структуры его улиц. Фонарь на улице мигает и это небывало восхитительно, это почти сказка. Пахнет мокрой травой, пахнет цветущими деревьями и голову это кружит лучше любого четверного прыжка. Любое бессмертие, любые богатства этого мира сейчас стоили бы того, чтобы остановить мгновение. Потому что оно – прекрасно. Юре хочется сказать, мол, какое к черту фигурное катание? Давай сбежим в горы, ты поставишь эту свою юрту, а я буду собирать на склонах чабрец для твоего чая. Убежим от жизни, которая ничто иное, как вечное соревнование, вечная гонка за баллы, признание и овации. Он почти хочет сказать, что готов предать, покинуть родной дом, сбежать в неизвестность, лишь бы делить ее также вдвоем, спокойно и приятно. Чтобы не нести свое существование в бесконечном беге загнанного пса, со взмыленной пастью и языком наружу. Поставить на долгую, очень долгую паузу. А потом думает – Отабеку он понравился не за то, что бежит от трудностей. Отабек говорил: «Глаза воина», а какой воин бежит от своих битв? Изнуряющую, выжимающую, искристо-победную реальность променять на другую, спокойную, текущую вязко-медленно? Этого бы не только Алтын не понял, этого бы Юра сам себе не простил. Потому что какая-то часть внутри ясно понимает, что пройдет месяц или два, и он заскучает. Без криков толпы восторженно-охуевших, типа, ну Плисецкий! Ну вытворяет! Дамы и господа, посмотрите, и это всё – в пятнадцать лет. Что же будет дальше? Юра собирает золото не для того, чтобы улечься на него, как дракон из Хоббита. Золото он собирает, потому что оно идет вместе с овациями, с признанием, с доказательством того, что он чего-то стоит. А золото, что не покрыто кровью, золотом и не является. Плисецкий думает: «Наверное, тогда он это во мне и высмотрел». Его кроваво-золотые, выстраданные, вырванные зубами медали. Что-то в нём встает на место – со скрипом и болью, как когда вправляются кости. Про вывихи и вправления Юра знает одно: всегда есть риск, что эта херня выстрелит снова. *** Поэтому на следующий день они всё-таки едут на Медеу. Каток, на самом деле, это само по себе круто, но каток, расположенный высоко в горах? Уму непостижимо. «Выше гор, Плисецкий, всё равно не прыгнешь». Что теперь скажете, а? Уебки. Алтын говорит, что им снова везёт – людей обычно намного-намного больше, он сам и не суется сюда обычно, даже не распрыгаться толком, чтобы не приземлиться прямиком на какого-нибудь ребенка или влюбленную парочку, медленно плетущуюся по кругу вместе с остальными. Сервис, конечно, так себе – Плисецкий устраивает целую истерику, настаивая на том, чтобы им заточили лезвия на коньках. Отбаек на это представление смотрит молча и чуть хмуро, не перебивая и не вклиниваясь в Юрины «разборки» с персоналом. Весь Казахстан, наверное, в это мгновение решает, что знание русского языка – одна большая ошибка, потому что Плисецкий в выражениях не стесняется, видит, что его прекрасно понимают. Хотя даже если не понимали бы, Отабек бы перевел. Точно перевел бы – правда, на пару тонов тише и цензуря половину фраз. Конечно, было бы куда лучше прийти сюда со своими коньками. Не надо было выделываться, не надо было Отабеку доплачивать за заточку. Но Юрины коньки валяются в углу комнаты у стены, аккурат под следами лезвий, оставленных на стене. Ведь если кинуть что-то в стену тебе, конечно же, станет лучше. Секунд на тридцать, пока не захочется разворотить кругом вообще всё. - А что вообще значит «Медеу»? – спрашивает Юра, зашнуровываясь и краем глаза наблюдая за Алтыном. - Надежда, - отвечает тот, - Опора, поддержка там. Если бы Юра зависал на теме символизма и знаков судьбы, он бы сейчас разревелся. Луна там в Скорпионе, Венера в десятом доме, а он на катке, который и надежда, и опора. После самого дурацкого момента в своей жизни. Но Плисецкий просто кивает, мол, заебись название, крутое, надо будет настучать тренерам по голове, чтобы ему однажды устроили тут прокат – может быть, даже вместе с Отабеком, как тогда в Барселоне, затереть про содружество тренерских команд разных стран, тесные связи и прочее. Юра думает: «Я еще не уехал, но уже ищу пути вернуться сюда еще раз». Юра выходит на лед. Людей действительно не так много, и раскататься получается вполне приемлемо. Места хватает на разгоны, на то, чтобы размять отвыкшие ноги, продуть прохладным ветром лицо. Он всё еще пытается привыкнуть ко льду, к размерам катка и необходимости порой огибать отдыхающих, неспешно двигающихся по кругу – середина льда почти всегда пуста и это практически приглашение. Он пытается прыгать и предсказуемо падает первые пару раз. Наворачивается, приземляясь не так, как надо, ударяется, но лежа на льду смотрит наверх и видит не осточертевший потолок арены, а огромное, чистое небо, расстилающееся над ним, острые верхушки обрамляющих каток сосен и лицо Отабека, который, конечно же, сразу подъезжает помочь. Лицо Алтына на фоне голубого неба – вид потрясающий, совсем как на тех награждениях, когда за спиной его казахский флаг. Он улыбается. Он помогает Юре подняться и даже оттряхнуть крошку льда с боков. Достаточно раскататься получается только минут через сорок, а перестать падать раз за разом – через час. С растяжкой еще немного тяжело, нетренированные пару недель мышцы горят чуть ли не огнем, но боль больше приятная, чем нет. Он будто заново вспоминает свое тело, гнется из стороны в сторону, но даже пресловутый «кораблик» заставляет стиснуть зубы и чуть искривить лицо. Лилия Павловна его не то, чтобы убила, она бы его заживо сожгла за то, сколько утренних растяжек он пропустил. Он почти слышит: «Это не кораблик, Плисецкий, это – тонущая субмарина». Но дальше – всегда лучше, проходит время и тело начинает вспоминать, даже если это больше похоже на мем из серии «Помните? Помяните». Часа через два вниманием завладевает знакомый мотив – музыка играет как с телефона Отабека, но во много раз громче. Песню он узнает сразу, потому что включали они её часто. «Қайтадан», кажется, или что-то такое, но дело сейчас не в названии и даже не в тексте, смысл которого Юра всё равно не понимает. Песня звучит как приглашение – выходи, мол, Юрка, показывай, как умеешь, как можешь. Помогает, что мотив уже знаком – легче подстроиться под мелодию, легче предугадать, что будет дальше и как под это подстроить свои движения, где можно замедлиться, а где – прыгнуть. Он носится, скользит, плывет по льду и кажется, что звучание становится громче – может быть, это действительно так и какой-то предприимчивый диджей решил подогреть внезапное мини-шоу Плисецкого. На настоящих прокатах вряд ли кто позволил бы выбрать именно эту песню, ритм своеобразный, кто-то из бойзбенда периодически переходит на стройный рэп, но ему и про Madness говорили, что катать под такое – это беды с башкой. Юра подстраивается как может, больше отдается душой и черт его знают, о чем поет этот казахский квинтет – наверное, о любви – но драматизма под их звучание Юра из себя выливает достаточно. Краем глаза получается заметить Отабека. Тот стоит как тогда в Барселоне, откинувшись спиной на бортик, расставив локти. Наблюдает. Наслаждается. Юра прыгает скорее для него, чем для себя – не слишком высоко и круто, но впечатляюще, чтобы лопатками чувствовать, как неустанно за ним следует взгляд карих глаз. Он заканчивает под немногочисленные, но довольно бурные аплодисменты – есть вероятность, что на короткое время Плисецкий станет звездой каз-нета, но об этом ни думать, ни тем более беспокоиться совершенно не хочется. Песня сменяется на другую и от этого почти грустно. Такие мелодии, въедающиеся в душу, Юра предпочитает заслушивать до дыр, так, чтобы каждое слово, каждая нота застревали где-то в подкорке мозга. Одна беда, что потом их слушать практически невозможно, только много-много времени спустя, когда ощущение болезненной ностальгии и водоворот чувств при первых нотах утихают и не разъедают нутро так сильно. Юра не тот человек, чтобы спросить сразу и в лоб, мол, «Круто было, да?», тем более он не говорит ничего вроде «Знаю, было не очень, но…». Вместо этого он подлетает к Отабеку с горящими глазами и говорит: - Я откатал под твою песню, - как припечатывает, словно смысла в этом куда больше, чем кажется. - И почти растопил снег на верхушках гор, - улыбка Отабека мягкая и сверкающая, как солнце, отражающееся от сугробов. Юра почти ослеплен. Юра думает – были бы они Никифоровым с Кацуки, ему обязательно надо было после этого небольшого экспромта кинуться к Алтыну со всех ног, налететь, сбить, заобнимать. Но они делят красоту момента проще и тише, обмениваются чувствами одним взглядом и это не менее ярко, не менее искряще. Они проще и как-то даже понятнее. Они докатывают этот потрясающий вечер, выпендриваются друг перед другом, даже успевают поиграть в своеобразные «догонялки». Под конец вечера становится ощутимо холоднее – Отабек говорит, что в горах всегда так. И единственная на двоих худи достается, конечно, Плисецкому, сколько бы он не отпирался. От толстовки пахнет мятой, яблоками и лимонами, Юра догадывается, что так пахнет парфюм из того самого флакона с башкой Медузы Горгоны. Плисецкому хочется забрать толстовку себе, хочется собрать аромат Отабека в пробирку и открывать только в какие-нибудь тяжелые моменты, как мощнейшее успокоительное. Они сидят на большом камне у дороги и ждут такси, из-за вечерних пробок и загруженности прибытие только минут через двадцать, но они никуда не спешат. И тут Юра их замечает: - Бека! Бека, бля, смотри, - восторг в голосе почти нескрываем, - Ко-о-они! Алтыну, кажется, нужно время, чтобы обработать информацию, загрузиться, понять, как среагировать и только потом среагировать: - Кони, - кивает он в подтверждение и это самое глупое, и самое гениальное, что можно сказать в данный момент. Кони на выгуле, в принципе, довольно привычное для него явление, но у Юры глаза загораются, как у маленького ребенка. Может, у этого эффекта тоже есть какое-то название, типа, сколько бы лет тебе не было, если кто-то рядом крикнет «Коровы!», у тебя нет выбора – прикипишь к виду коров взглядом и будешь смотреть. С конями то же самое. Может, даже круче. Может, если бы Юра увидел снежного барса, он верещал бы также восторженно и тыкал пальцем. - Кайф, у нас их даже в деревне не было, только козы да коровы, - говорит Плисецкий, не отводя взгляда от картины – лошадей штук десять, они спокойно себе проводят время на заросшем травой лугу, - Прикольно, наверное, быть конем. Захотел – жуй траву, захотел – поскакал куда-то в закат. - Ага, а потом в беш… - Отабек не договаривает, смолкает под гневным взглядом Юры. Понято, мол, принято, говорить о конях только положительно, тема еды отменяется, - ты был как тот конь из мультика. Свободолюбивый и непокорный. - Какой? Юлий, что ли? – блондин смотрит слегка непонимающе. - Спирит, - фыркает Отабек. Юлий – это скорее удел Джей-Джея или Никифорова. - А, - кивает Плисецкий, - Душа, получается, ледяных прерий. Флаттершай на максималках. И пусть Отабек понятия не имеет, при чем тут пони, но спорить не решается, тем более – такси уже близко, а до дома потом еще час пути. Они снова слушают музыку, пока Юра рассматривает фотографии лошадей, которые успел сделать. Потихоньку альбом пополняется, начиная с фотографии с Арбата и заканчивая конями, Отабеком, рассекающим по катку, горными елями и городскими пейзажами. Фото с Алтыном на Медеу он ставит на фон телефона, потому что горы и ели там хорошо получились, да. Именно поэтому. *** В предпоследний день своеобразного Юриного отдыха по обоюдному решению они остаются дома. Плисецкий говорит «дома», сам этого шугается, но язык не поворачивается произнести просто «в квартире у Отабека». Они остаются именно дома, потому что Юра знает, на какой полке на кухне лежат чайные пачки, знает, что в квартире Отабек носит смешные, будто плюшевые фиолетовые носки с рыжими котами, подаренными бабушкой. Юре разрешено кидать свои футболки на спинку компьютерного стула, а не складывать в шкаф, и Отабека это ничуть не бесит. Он дома, потому что спокойно находит уборную среди ночи в темноте, если приспичит. А на кухонной сушилке стоит Юрина кружка с надписью «Big boss», а чай Ассам заваривается от трех до пяти минут – Юра это знает. Чего он не знает, так это куда он полетит завтра ночью. Тот факт, что вокруг Алматы еще существует остальной мир, что помимо жизни сейчас существует еще одна, с обязательствами, не укладывается у Юры в голове. Ожидаемо, он хандрит – и город хандрит вместе с ним, заряжая по крышам домов тяжелым и громким ливнем. Ожидаемо, Отабек предлагает пить чай. С молоком, по-казахски. Пока Алтын заваривает сам чай, Юра уныло полулежит на столе и уныло смотрит в пространство. Пытается мысленно выжечь в памяти образ кухни – вот стол, на нем небольшая белая сахарница с изображением голубых цветочков, рядом стеклянная вазочка с конфетами марки «Рахат», хотя за целый месяц ни Юра, ни сам Отабек не попробовали ни одной. Тарелка с нарезанным хлебом, накрытым полотенцем, одним из тех, которые дарят на Новый год, и изображение животного-символа кочует по вашей кухне вместе с полотенцем, пока через год вам не подарят новое. Рядом – бело-голубая пачка молока с надписью… - У вас что, молоко воинское? – лениво спрашивает Юра, вскидывая бровь. Надпись: «Айналайын» бросается в глаза, вызывая ассоциации с тем самым днем, когда Отабек убирал дурацкий ниндзя-эмодзи с его подписи контакта, убирал вообще Юрино имя и менял на это самое «Айналайын», - Из армейского пайка, что ли? Каждый казах настолько батыр, что… Юра прерывается на половине фразы, потому что Отабек начисто замер – даже спина как-то окаменела, напряглась, как и рука вместе с чайником кипятка. - Бек, - снова говорит Юра, но молчание затягивается и работать начинает логика. Логика говорит – Юрочка, ты же дитя нового поколения. Залезь в гугл, Юрочка, тут даже казахская раскладка не нужна, ни одной н или к «с хвостиком», будь умным мальчиком, воспользуйся в чужой стране переводчиком хоть один ебаный раз. Первым вылезает, конечно же, окно гугл-переводчика, но – плавали, знаем, с этим иродом Юра писал сочинение для школьного английского и потом получил двойку и замечание прямо в дневник. Юра листает вниз, пробегается глазами по ссылкам. «Признано самым красивым словом в Казахстане», «Казахстанцы выбрали самое красивое слово». Юра открывает все ссылки, одну за другой. «Айналайын" - это забота и нежность» «Бесспорно, самым нежным и трепетным таким словом является "айналайын"» “Айналайын” признано самым красивым словом в казахском языке. Милый. Дорогой. Применяется для выражения любви. «Дорогой» - так зовет его дедушка. «Дорогой» - так думает о нем Отабек. Это всё дороже всех Юркиных золотых медалей и крепче, чем лёд. Он ударяется об это сильнее, чем при падении на катке. Отабек отмирает, будто внезапно сдвигается с какой-то мертвой точки. Ставит чайник обратно на плиту и выдыхает как-то болезненно. Подходит к Юре со спины – обоим сейчас слишком страшно смотреть друг другу в глаза. Отабек обнимает Юру со спины и вжимается лбом в шею, ощутимо дрожит. Кто-то из них явно дрожит. Плисецкий, потому что в нем продолжают оттаивать и рушиться льды Антарктиды – ледяная скованность сходит вниз, как снежная лавина в горах. Отабек, потому что ему, кажется, дико страшно – его трясет, как при алматинских землетрясениях. - Я не хотел врать, - говорит Алтын куда-то Юре в шею, щекотно и тепло, рваным шепотом, - И пугать тоже не хотел. Юра знает, чего он точно не боится. Отабек входит в сотню вещей, которые страх не вызывают от слова совсем. - Я и не боюсь, - из его уст это звучит упрямо, чуть-чуть по-детски, - Просто… Просто если бы ты сказал сразу… Юра не договаривает, но всё итак ясно. Он и без того впечатывался памятью, чувствами в каждый момент этого месяца. «Если бы ты сказал раньше», думает Юра, «Я бы этот месяц вобрал бы в себя подчистую, вгрызался бы зубами в каждую секунду». Он этого не говорит. Не говорит – мы бы чаще держались за руки. Не говорит – к черту бы я послал этот диван, мы бы спали вдвоем. Не говорит – ты бы мог обнимать меня чаще. Отабек вжимается губами ему в шею, невинно, но чувственно, крепко, также крепко, как сжимает в своих руках, и Плисецкий чувствует себя как тогда на катке – хочется выть в голос, орать. Он разворачивается только чтобы снова столкнуться с Отабеком в объятиях, сжать друг друга изо всех сил. Во рту до невозможности горько, а глаза намокают вместе с тканью футболки Алтына, в чье плечо Юра вжимается, скрипя зубами. Им – пятнадцать и восемнадцать лет, так что предстоящая разлука – раздирающая трагедия. Москва творила с Юрой что-то невероятно-отвратительное, перерубала в фарш. Алматы за один день умудряется Москву переплюнуть. Юре остается примерно полтора дня, а потом три тысячи девятьсот километров от Алматы до Москвы. А потом – всё время мира, чтобы он придумал, как сюда вернуться.