Резня плесени

Дорога была пуста. Желтоватая, чуть примятая ногами редких путников трава выстилала пространство между густыми стенами осиновых стволов. Воздух, липкий и тяжёлый от влаги, крохотными каплями собирался в чашах листьев подорожника. Лес шептал ветром, мягко подталкивал в спину. Его голосу вторили заливавшиеся звучными трелями птицы. Издали, с поля, доносилась чуть приглушённая, но мощная от глубины голосов косарей песня. Да, пора наступала… В глубине чащи кроны смыкались над головой куполом, так, что лес становился похожим на древний храм: древесные узоры переплетающихся ветвей и свежие, сверкающие из тени листья были фресками его стен, восхваляли величие природы. Здесь царствовало подобающее беззвучие. Даже ветер, то молодцевато звенящий, то гудящий, подобно старцу, не смел нарушить неподвижность этого места. Высокая, стройная фигура (плащ свободно обхватывал её силуэт, не позволяя выявить более подробные внешние признаки), размеренно оглядываясь, неторопливо продвигалась сквозь чащу. Путника занимали здешние сюжеты, и единственная дорога, лежащая через обширный лес, казалась ему коридором галереи знаменитого музея живописи в главной столице страны — Пике каменного цикла. Путник был историком искусств. По меркам людей, ему было не так много лет, чтобы зваться старым, а потому пешая прогулка, длившаяся уже два с половиной солнца, исполнялась им почти без устали и привалов. По меркам более древних, чем люди, обитателей, он был ещё желторотым юнцом, успевшим, однако, глотнуть горести из сосуда жизни, уже не видевшим в этом сосуде ценного дара. Путник шёл один, налегке. Безоружный. Заработок в его ремесле был столь же нестабильным, сколь процесс истории человеческого искусства — бывало, он мог получить солидную плату за скромненькую рецензию, бывало, оставался ни с чем, издав книгу-обзор на целое поколение гениев. Встречались ему и золотые жилы в виде чёрных письмен Сырого народа (кличемого также Утопцами либо Плесенниками в зависимости от локации) — крупных книг в массивных обложках чёрного дерева. Книги содержали внутри письмена и миниатюры, исполненные золотой краской, однако ценность их определялась материалом лишь отчасти: тексты хранили в себе древнейшие знания о начале времён и происхождении мира, о возникновении видов и их классификации, о всевозможных рецептах и заклинаниях, похожих на красиво сложенные песни. Знания не были недоступны другим народам; ведали их и люди. Однако древнейшие представители Сырого народа, как было известно, существовали ещё во времена божеств и водили с ними знакомства, у них же почерпнули знания, кои изложили в своих письменах. Краткий обзор на такую книжонку давал возможность кормиться за его счёт до нескольких лет, не экономя на выпивке, жареном мясе и нежном, пуховом матрасе. Однако длительное удовлетворение гедонистических порывов влекло за собой болезнь духа, а потому историк отдавал предпочтение свободным путешествиям между столицами, нося с собой лишь небольшое количество накопленных монет — на случай крайней нужды. Живопись не оставляла его неравнодушным. То же было со скульптурой, архитектурой, стихосложием. Светлая нега, распространявшаяся по затылку при восприятии глубокого выражения чужой души казалась ему наградой намного более существенной, нежели маленькие металлические диски. Он был худым, с замутненными, светящимися глазами голодного монаха и добрым выражением узких губ на впалых щеках. Он видел людей много и научился смотреть чуть дальше, чем они хотели бы ему позволить, а потому общение с преисполненными напыщенной скрытности и предрассудков взрослыми давалось ему с трудом. Он неосознанно брезговал неискренностью и любил разговоры с детьми и душевнобольными. Их уста поведали ему о живущих в болотистых лесах Плесенниках, о двойственной талантливости их рук: целительной и проклинающей. «Выдал, как девки ихнии мальца только вставшево на ножки схватыли и принялысь тыскать. Старык уж и в крык, и в слёзы — потыряли, мол, внучка нашево, плесень бедняжку сгрызла. А тот визжыт и хохочыт, как поросёнык, довольный и без тени смущенья. Глядь — отпустыли его девки, бежыт он к нам. Здоровёхонькый с тех пор, крепкый молодец, силой можыт со львом тягаться». Неизвестно, чем жил и питался Сырой народ и куда укладывался спать — с людским племенем дружбу он не водил. Были его представители очень умны, плели красивые, сложные мелодии, не вредили лесу и писали, как уже говорилось, ценнейшие книги. Иногда, вечерами, одного или двух, маленьких, со спутанными чёрными волосами, в грязных серых лохмотьях, видели их невдалеке от костровых лагерей — шли, думается, на звук песни. Днём же Плесенники и в лесу на глаза не попадались. Потому и было это абсолютно необыкновенно, неестественно. К тому времени, когда солнце покинуло зенит и медленно клонилось к западу, путник успел преодолеть лес и уверенно направлялся к его границе. С поля всё ещё доносился гомон мужиков; к нему прибавился железный скрежет лат и шумный марш приближавшегося строя военных. Он неожиданно выпал из полусонной задумчивости и поднял взгляд. Услышал хруст. Ещё один. Под действием неприятного чувства обернулся к густой поросли колючих кустарников, замер, почувствовал дрожь, бегущую от спины к пяткам. Из глубины спутанных веток, блестящие отражаемой в огромных, чёрных зрачках желтизной света, на него смотрели глаза Плесенника. Его кожа была серой, чуть коричневатой, а волосы длинными, спутанными и тёмными, словно уголь. Плесенник больше не шевелился, не издавал ни звука, но путнику казалось, будто он слышит приглушённый, непонятный шёпот то ли мальчишки-ребёнка, то ли совсем юной девушки. Он любил разговоры с детьми и душевнобольными. В нос ударило запахом сырости и мокрой шерсти. Путник глянул в сторону, откуда дул ветер — на поляне лежал свежий труп пожилого оленя. Плешивая шерсть животного покрылась бирюзово-белыми пятнами. От завораживающего зрелища его отвлёк звук приближающегося строя. Капитан прикрикнул на подчинённых, и те послушно остановились. Он важно прошагал в сторону путника, сопровождаемый двумя крупными детинами. — Здарова, странник. Кого проведать намереваешься? — деликатно спросил мужчина, брызжа слюной. Историк помолчал, изучая незнакомцев, затем пожал плечами и вымученно улыбнулся. — Путешествую, друзья. Издержки профессии. — Издержки издержками, а королевским делам не мешай. Операцию мы начали, не слыхал что ль? Король-то у нас в годах, а плесень таких пуще всего укладывает. Малых-то она не трогает. Санитары, чтоб их, — капитан выругался. — Нечего в одиночку по лесу шляться. Странник смотрел в глаза военных, но всё его внимание поглощал колющий спину взор из убежища в кустарниках. — Слыхал, да что поделать. Постараюсь до города добраться, а там уж не буду в ваши дела лезть. Военные недоверчиво переглянулись. Капитан почесал репу, хотя та была надёжно сокрыта металлическим шлемом. — Что ж поделать, схватить мы тебя не можем… — задумчиво протянул он. — Кстати, по поводу хватания. Не видал ли ты в лесу… ну, как бы выразиться, волшебства какого? Иль существ волшебных, если точнее. Людям чуждых, плесенью именуемых. Путник задумался, настойчиво и бесцельно глядя в сторону, противоположную таинственному месту с кустом и оленем. — Не видал, — с сожалением в голосе ответил он спустя время, — Пташек видел да зайцев всяких, а фей и гномов не представилась возможность наблюдать. Да и из грибов с ягодами только ядовитые попадались. Могу показать, где, если интересуетесь, — путник скрестил руки на груди и приподнял бровь. — Не желаем уж, спасибо, — буркнул капитан и повернулся в сторону заскучавшего строя. — Чего встали? Выдвигаемся! Он последний раз посмотрел на историка и, кивнув на прощание, направился дальше. Строй шумно заскрипел латами и вскоре скрылся из виду. Лишь дождавшись, когда металлический скрип полностью стих, историк обернулся к месту, где пряталось до этого существо. Глубина кустарника выглядывала пустотой меж ветвей. В небе благодарно каркали вороны. Да, пора наступала. Пора резни плесени.