«Cherchez la femme»

Странноватая ночь освещает пространство своей муляжной, кроваво-алой луной. Он задумчиво вглядывается в густое-густое болото, похожее на сгнивший, будто заплесневелый кисель; морщится, (что-то не так), — повисшая над трясиной дымка ничем не пахнет, а босым ногам совсем не холодно в объятиях склизкой, покрытой росой травы. — «Костя…» — ласковое девичье эхо, пробежащее за спиной холодком его имени, заставляет внутренности сжаться в тугой змеиный клубок. Сзади, справа, слева, сверху — молочный туман, нерешительно подкрадывающийся ближе, и… всё. В зарослях на том берегу виднеется деревянная сторожка, вокруг — ни души; лишь бесконечно высокие ели, поддерживающие небо своими мохнатыми макушками. Лишь патологическая, гробовая тишина, звенящая меж барабанных перепонок. Лишь белое светящееся пятно — лишнее и неправильное — мелькнувшее в узком дверном проёме. В груди что-то отрывается. Что-то глухо бухается в пятки. Быстрее, чем он успевает увидеть. Дамский силуэт проплывает над трухлявыми ступеньками — безжизненно болтающиеся ноги не касаются подгнивших досок, мерцающая лунным белым сорочка не колышется под стать взлохмаченным ветвям — равнодушно висит, словно пропитана водой, а бездонно черные волосы не висят нечёсаными патлами, а парят в густом пространстве, словно вьющиеся водоросли. Этакая Самара Морган*, выползшая из колодца его юношеских страхов — последняя мысль, прежде чем мурашки успевают опалить его кожу колючими репейниками, а липкая осока — намертво опутать ступни в свои тугие объятия. — «Костя…» Костя, вздрогнув, приземляется в реальность значительно раньше будильника — на сбитые липкие простыни цвета мокрых асфальтов. Заведенное сердце пульсирует в кончиках пальцев. Еще не растворившаяся луна беспокойно (что-то стряслось?) поглядывает на него сквозь полупрозрачные занавески — Костя старательно углубляет дыхание, встречаясь с ней взглядом. Периодичные капли из крана в ванной стучат по вискам, лоб жаждет прислониться к холодной поверхности стен, а кошмар развеивается московскими туманами так же быстро, как сигаретный пепел с соседских окон.

***

Ей кажется, что она небо. Лишь от того, что он — спрессованные темные тучи и белоснежные вспышки молний, режущие её пространство на куски. Его глаза проходятся по её коже горячими волнами. Его напряжение чувствуется в каждом выдохе. Его любопытство настороженно гудит под потолком. Этого не замечает никто; ни Марат, озвучивающий участников следующего испытания, — ее имя звучит среди них, — ни экстрасенсы, слушающие его в пол уха. Никто. А она замечает. Постоянно. И ей, может, хотелось бы думать, что это лестное самовнушение — это ведь так приятно; чувствовать, как кто-то сгорает от мысли, чтобы взять… и легонечко прибить тебя где-нибудь в темном уголке вне поля зрения посторонних лиц или камер. Но интуиция дергает и дергает рукав её платья — «ну же, неужели ты не видишь?..» И она всё видит. И довольная улыбка легонечко проступает на её лице.

***

— Низковаты баллы… кто-то теряет сноровку, с чего бы это? — мелодично-приторный прилетает в его спину сквозь узкий коридор; камеры уже выключены, такси до дома уже заказаны — они свободны настолько, насколько могут позволить телевизионные каналы. Высокий силуэт замирает; и без того широкие плечи расправляются, как перед ударом — только слова Марьяны не похожи на медные пули, а Костин пиджак явно не тянет на бронежилет. — Поиздеваться решила? — старательно надменно, иначе никак; пространство слишком тесное, а её зубки слишком острые. Лучше не расслабляться. Не рисковать. Она подкрадывается ближе, надеясь, наверное, услышать — реагирует ли на её появление этот неизменно ровный пульс. Его новый пиджак совсем не пахнет им. А сделай Марьяна еще один шажок вперед — её дыхание вот-вот прожжёт дыру в этой дорогой ткани. На ней — тоже. Дорогие кольца. Дорогие туфли. Дорогое платье. Нужно быть немного аккуратнее, милая, или совсем скоро это платье затрещит по швам — у него, порой, слишком грубые нравы. Ничего непристойного, ну. Просто люди, способные разрывать пространство на куски, иногда промахиваются, задевая что-то в довесок. Он с демонстративной тяжестью оборачивается, окинув ее с ног до головы едва сосредоточенным, но таким беспощадным — гори всё живое — взглядом. Наивно (раз)очарованные глазки из-под непонимающе хлопающих ресниц заглядывают в его; снизу вверх, близко-близко и совсем не враждебно. Ему становится до смешного неловко — уж слишком они чисты. — Да ладно тебе, я не всерьез. Но небольшая встряска тебе бы явно не помешала… — тягучий голосок, обычно колющий в самое больное, теперь обволакивает его своим мягеньким облаком; Косте начинает казаться, что она ловко крутит его эмоции, как стёклышки в детском калейдоскопе. Стёклышки завороженно блестят в маслянисто-черных глазах — ей нравится. — Знаешь, я.. сейчас не очень хорошо сплю и мне мягко говоря не до встрясок, — Гецати резко и без колебаний обрывает их игры. Сосредоточенный. Отстраненный и бескомпромиссный. Как всегда. И для неё — никаких исключений. — А мне бы, напротив, не помешала порция твоей напыщенной отрешённости… — Думаешь спросить, не желаю ли я с тобой поделиться? — Думаешь, я стала бы спрашивать? — разухабистая чертовщинка, мелькнувшая в её глазах, расставляет всё по местам — из игры не выйти. Пока она не захочет. Пока не наиграется. И не важно, как он там спит.. Реальность подтверждающие трещит где-то за стеной неисправной проводкой: им не стать приятелями, коллегами по съемкам, друзьями, в конце концов. Им просто не получится — без игр. Ведь их частички вступают в реакцию при любом удобном случае. Ведь даже в отделяющих их сантиметрах химии больше, чем у любой из существующих лабораторий. Какую не проверь.

***

В салоне его автомобиля не пахнет освежающе-душными ароматизаторами, обычно болтающимися перед глазами у водителей в виде дурацких брелков. В салоне его автомобиля пахнет строгим парфюмом. Строго в меру. Чуть-чуть. Костя, хоть и не без притворно-шумного выдоха, окончательно расслабляет пальцы под её тихое: «Слушай, вызовешь мне такси, пожалуйста? Телефон перестал подавать признаки жизни уже часа полтора назад…» И теперь она справа, такая загадочная и уязвимая, разглядывает кружева своего платья, небесно-голубого цвета чехольчик, асфальт за окном; всё, что угодно. А он — её. Мазутно-глянцевые глаза, только недавно бывшие в плену её очарования, теперь испытующе скользят по взъерошенным ветром волосам, цепляются за острые колени, стопорятся… прокрадываются выше, под мнущуюся в её пальцах юбку. Он не скрывает ехидной улыбки — когда ее колени вздрагивают, как от электрического разряда. Салон его автомобиля — ловушка. Металлический капкан. Теперь она — маленькая пушистая овечка, а он — хищник, чувствующий приятное пресвосходство, значительное преимущество, — ей некуда бежать. Рокировка оказывается не в пользу смущенно улыбнувшейся Марьяны, прячущей глаза (надо же) в своих темных прядях. «Лучше бы такси, Гецати…» «Блять…» «Лучше бы такси».

***

— Живешь тут? — почему-то интересуется Костя, пока фары освещают неуютно-толпящиеся в темноте многоэтажки. — Снимаю. Мне не по душе подобное… — А что тебе по душе? — …Благодарю, из вас бы вышел замечательный водитель, — он практически улыбается (калейдоскоп, забыл?), потупив взгляд, постоянно цепляющийся то за тоненькие колечки, то за массивные перстни на её пальцах. — Я что предложить хотела… может зайдешь ненадолго? Я сделаю тебе кое-что, ну, в качестве благодарности, и уверяю, ты будешь спать без задних ног. И о кошмарах своих забудешь мигом. — Откуда ты знаешь про кошмары? — единственный приличный вопрос, вырывающийся из кипящих глубин его сознания. — Ну так что, идёте? Или таксистам не положено? Интерес вибрирует в его животе, покалывает шипучей конфетой. Она смакует эти ненаигранные раздумья несколько мгновений, но это становится невыносимым, в их-то ситуации. «Да я шучу, господи…» — в качестве чаевых мерещится сквозь женский смех за захлопнувшейся дверью; он, готов поклясться, сжимает руль так сильно, что не удивиться, тресни он прямо в его ладони. «Шути…» — этого она, конечно, не слышит, ведь салон машины — вакуум, не допускающий протечку его электричества за переделы пропахшего её парфюмом пространства. Нежное мужское самолюбие — штука уязвимая, она в курсе. А он, наверное, впервые чувствует такое количество тока на один миллилитр собственной крови. Он, наверное, не удивлен — этой побочке после употребления чрезмерной дозы её. Прежде чем исчезнуть за подъездной дверью, Марьяна долго, неспешно ищет ключи, освещая содержимое сумки айфоновским экраном. Тем самым, «переставшим-подавать-признаки-жизни-часа-полтора-назад». Ловушка захлопывается, звонко. Он попадается — в свой же капкан. Овечки бывают такими хитренькими… Костя откидывает голову, ударяясь затылком о кожаный подголовник сидения и, похоже, смеётся искренне, впервые за этот день. В третьем справа на шестом этаже загорается свет. Третье справа. На шестом. Он смотрит туда долго, почти не моргая — но долгожданный, опоздавший образ за полупрозрачной занавеской возникает всего на пару дурацких секунд позже. Когда его автомобиль покидает границы утонувшего в ночи двора.

***

Знакомый потолок горит белым. Стены — синим. Тело не поддаётся импульсам его сознания; Костя не чувствует ни рук, ни контроля, словно язык затянули жгутом, а конечности прибили к матрасу металлическими гвоздями. «Ничего сверхъестественного, скоро это закончится, главное дышать размеренно, глубоко, и скоро…» «Скоро» настигает его по-особенному откровенно скрипнув дверью. Сладкий, нутряной запах впивается в ноздри, когда девушка, паря над лакированным паркетом, приближается ближе и ближе, к его кровати. — «Как забавно получается... оказывается одеяло не спасает от всяких там Самар. Даже высокая кровать и плотно закрытая дверь — не спасает», — шепчет из ниоткуда такой похожий на его, но совсем детский, взволнованный голосок. Белоснежно-туманная сорочка мерцает в ночной густоте, а скользящие нефтью волосы плывут, змеясь за ней следом, словно жадные щупальца. — «И как же тогда… спастись?» — мысленно, и не надеясь услышать что-либо еще. — «А нужно ли?» Неуместная метафора уверенности не прибавляет; напуганное сердце стучит быстро-быстро, но никак не приводит в чувства; надкушенная луна смотрит девушке в спину — она заползает в его постель — в непроглядной темноте ему не видно её глаз, но видно прелую, липкую кожу рук с лиловыми жилками под. Пронизывающий, тошнотворный страх застревает в глотке сухим комом. А её искривлённые пальцы впиваются в его шею своей ледяной, мертвой хваткой, проталкивая этот ком глубже и глубже. Так, что пространство рябит мутными пятнами, и совсем, совсем невозможно дышать. «А нужно ли?..» Костя выскальзывает из полусна в 3:27. Долго наполняет холодной Москвой легкие, вливает в себя двойную дозу эспрессо из назойливо жужжащей кофемашины, задумчиво потирает переносицу и совсем не обращает внимания на красиво горящий рассвет.

***

— В гости в неприлично поздний час, так еще и с пустыми руками… где ваши манеры, товарищ доктор? Спустя пару суток товарищ доктор оказывается у ее двери, на шестом этаже; вымотанный на несколько жизней вперед, раздраженный, смущенный (своим же приходом) настолько, насколько это возможно. А на её лице нет ни грамма косметики, ни капли удивления. Вместе с плавящей пространство усмешкой в подъезд вырывается легкая, дурманящая музыка, душная дымка индийских благовоний и едва уловимый привкус вина. — Что-то отмечаешь? — Твое появление, что ж еще… — Ты не знала, что я приду. — Н-да? — чертики в бледно-синем взгляде пляшут — слишком хороша его реакция. А после — она резво юркает за угол; мигающая подъездная лампочка (и он тоже) упускает её из-под своего прицела; и Костя делает шаг, в непроглядную, но такую теплую, пахнущую ладаном и травами темноту. И в ней он растворяется, как во сне.

***

— Ты мне что-то там сделать хотела. Чтоб спалось лучше. — Хотела? Просто на твои черные круги под глазами смотреть больно было… Жидкость из забродившего винограда вряд ли идет на пользу их общению — окончательно развязывает её язык и завязывает его терпение. В тугие-тугие узелки. — Ладно, хорошо. И что ты… можешь мне сделать? — Чай, чудесный успокаивающий чай. Или ты ждал чего другого? — насмешливая поволока мутнит её глаза. В полумраке, под огненно-красным свечением торшера; в черном шелковом халатике, плотно запахнутом на груди; с бутылкой красного, по-смешному киношно сжатой в побелевших пальцах — она выглядит эталонной писательницей. Живой-живой. С небрежным пучком на голове, вязкими, размеренными движениями и томно прикрывающимися ресницами. Смотри, сколько влезет. Смотри… Марьяна исчезает в пасти коридора, обрушив на Гецати, любезно посаженного на диван, лавину грызущих мыслей. «Что он здесь забыл, господи?» Только её флюиды, кишащие по комнате игривыми змейками, быстро отгоняют благородно пробудившийся, снизошедший до него рассудок. «Раньше надо было. Раньше». А теперь стены крепко держат его своими лапами. И до выхода — как до луны, прячущейся за плотными шторами. Теперь — поздно. — Если это успокаивающие травки, опережаю — не поможет. Пол жизни их пью. — Давай-давай, до дна, — её взгляд липнет к колючей щетине; она глядит на него, такого послушного и покорного, сверху вниз — прям не оторваться — уж слишком редкая картина. — Не зелье хоть? — Ты пей-пей. В этой густой какофонии запахов ему слышится знакомый зверобой, пряно-сладкий женьшень, кажется, кипрей с нотками аниса, ромашки, и чего-то еще. Чего-то, что не поддаётся восприятию его рецепторов. Пальцы поглаживают большую широкую чашку. И он, морщась, пьет, пока пульсирующий шар не оседает в его животе горячей, гипнотической расслабленностью. — Знаешь, ты ведь права, ну, на счет встряски. Мне бы и впрямь не помешала щепотка твоих… шаровых молний, тем более, в тебя их уйма, раз они вырываются по любому удобному поводу. — Ехидная констатация факта прилетает в неё острыми дротиками; она, звонко смеясь, растекается по своей стороне дивана. — Твое тело не выдержит такого высоковольтного напряжения, не стоит… — острые дротики летят обратно, и — в цель. — Да что ты… Густые глаза вызывающе впечатывают её в подлокотник, обескураживая своей ледяной серьезностью. «Хочешь проверить?» — риторически, играючи, проходясь взглядом по её длинным ногам, как тогда, в тесном салоне его авто. Колючие мурашки опаляют кожу прежде, чем она успевает нервно одернуть так не к месту топорщащийся халатик. Он, с самодовольной усмешкой — правильно, умница — отводит глаза в потолок. Потолок пошатывается, едва не запустив непонятно чем вызванную карусель. Не очень хороший знак, так то… А она прикусывает ноготок блестяще-фарфоровыми зубками и, улыбаясь, молчит — пьяненького бессилия в ней больше, чем возможности продумывают очередные стратегии. Её щеки багровеют, и ему так хочется увидеть в процентном соотношении, что бьет в её голову сильнее: вино или плохие-плохие мысли. — Это что такое, Марьяна умеет смущаешься? — Чушь. — Жаль, по-моему в таком положении мы отлично ладим. — Это вряд ли, Гецати. Косте льстит, видеть её такой; по-особому романтичной, утонченной, податливой. Чистой. Бледная шея и руки свободны от ювелирной тяжести, некоторые пряди торчат в стороны непослушными волнами, а в глазах нет остро-наточенных копьев, лишь легкая хитринка и резво-плескающиеся алкогольные моря. И Косте нравится. «Ничего лишнего. Кроме этого халатика, разве что». Горячий пульсирующий шар в его животе тут же падает — куда-то ниже. Кипящая лава приготовленного ей чая распускается под кожей сочными, спелыми бутонами, набухают пульсирующей венкой вдоль покрывшегося липкой испариной лба. «Сука…» — успевает прошептать стремительно уплывающий рассудок. Сдавшийся. Почти потерявший возможность к сопротивлению. Яркая вспышка нарисованных фантазией картинок бьет в уши, как ударом гонга — он жмурит глаза, давая пробудившемуся адреналину привести себя в чувства. Приподнимает ресницы — вторая половинка дивана оказывается издевательски пустой. «Может это сон? Бредовая галлюцинация?» Костя одалживает пару глотков вина у одинокого стоящей на полу бутылки — охлажденная жидкость будоражит легкие, застревая в ребрах маленьким кубиком льда среди поделенных на секторы пожаров. — Оу-у, я бы не советовала совмещать такое. — Бредовая Галлюцинация подкрадывается со спины, щекочет его шею прохладными волосами, порывисто выхватывая бутылку за её стеклянное горлышко; Костя неохотно ослабевает хватку. — Тебе разве чая мало? Мало. Ему, кажется, действительно мало. Чая. Вина. Кислорода. Её. Мелодичный ритм толкается усерднее и глубже, к пропитанному дурманом мозгу. — Что чувствуешь? — Не понимаю. Жарко и… горячо. — Так гори. Марьяна улыбается его мыслям (как?), обольстительно-сладко, и совсем безобидно. Красиво. Будоражуще красиво. «Просто расслабься, и всё». «И всё» не получается; когда ему видится пахнущая ароматными травами дымка, приглушенный свет, расползающийся по стенам красными языками и постепенно развязывающийся поясок на её талии. Душно. Чертовски душно. Гецати срывается с места — ему немедленно нужно на балкон, получить дозу прохладного черного неба, которое должно на мгновение остановить потоки такой неестественной, хоть и приятной вялости, растекающейся к его ногам. Она крадется следом, становится на цыпочки — балконный пол слишком холодный, даже для разгоряченных алкоголем мыслей. — Неужели тебя так быстро размазало.. от чая-то… — Не беси. Стылый воздух мгновенно нагревается его легкими, едва не превращаясь в пар. — Будешь еще? — Марьяна утрировано-ласково протягивает чашку, держа её крепко, на случай, если та не выдержит до забавного испепеляющего взгляда. Дразнит — игнорируя табличку «Осторожно!» — как запертого в клетке зверя. Так явно реагирующего на её плоть и рефлекторно бьющегося в металлические прутья. Она всего лишь шутит. — Подойдешь на шаг ближе, я выкину тебя в окно. А он — нет. Но она подходит. И через мгновение оказывается в крохотном, непозволительно тесном пространстве между им и подоконником. Делает глоток никак не остывающих трав из «его» чашки. А в лукавых глазах — вызов. И ни капельки страха. «Ну, и что ты мне сделаешь?» Её смех дрожит в пространство разбивающейся вдребезги чашкой — у той изначально не было шансов. Выжить. Не расколоться — на маленькие куски. А тонкие пальчики неожиданно впиваются в оконные рамы, когда он ловко разворачивает её, как податливую шарнирную куклу. Она не чувствует холода. Но чувствует так много его тепла вдоль позвоночника. Такого осязаемого; особенно, когда черная ткань её халатика трещит от горячих рук. Слишком театрально и непростительно, в его-то годы. «Хоть не платье, его бы она оплакивала дня три…» Но он оправдает свою минутную фривольность. Он купит ей новый. Потом. А сейчас — требовательно, по-звериному одергивает её за волосы — возмущенно-сладкий выдох, сорвавшийся с её губ, проходится под тканью его брюк коротким замыканием, а пучок рассыпается, безвозвратно, вслед за чашкой и шелковой тканью. Вслед за (всё таки) треснувшей от его напора клеткой. Той самой. С табличкой «Осторожно!» Она больно прикусывает язык, внутрення поверхность бедер нетерпеливо ноет, гудит, жаждет — его. Пока он варварски ломает каждую её частичку. Каждую, к которой прикасается. Не отдавая себе отчета. Её покорность и вязкое бессилие будят в нем древние инстинкты. Настолько буквально, что Костя улавливает капельку крови в аромате еще теплого, разлитого по полу отвара — она, все-таки, наступает на особо крупный осколок. Но его пальцы впиваются под её кожу больнее керамических склянок. Он требовательно впечатывается в её ягодицы, заломив тонкие, покрытые чернилами татуировок руки за спину, едва не соединив вместе её острые, легонько хрустнувшие от неожиданной нагрузки лопатки. Больно. Отрезвляюще больно. Настолько, что вынырнувшие из-под корочки льда глаза округляются, столкнувшись лицом к лицу с не шутившей над ней реальностью. «Нужно быть немного аккуратнее, милая». «Нужно было быть…» Блестяще-угольного цвета волосы пахнут так сладко — пыльным летом из распахнутой форточки. Волосы растворяют в себе его проскользнувшее с выдохом рычание. Дикое, облегчённое. И не последнее, что она услышит. И ей снова кажется, что она небо. Лишь от того, что молния его ширинки жужжит сквозь густое пространство, разрезая его напополам. Птицы с переломанными крыльями летают низко-низко. И ей становится страшно. Когда момент «я-тоже-умею-шутить, дорогая» словно приближается, но так и не наступает. Когда игры перестают быть играми, и она заходит в это море слишком далеко. Настолько, что не чувствует дна. Но он держит её крепко; сжимает мягкую кожу до безобразно-красных отпечатков. И неожиданно толкается в её дрогнувшее тело — невыносимо-горячей волной. Полукрик-полустон взрывается оголенными проводами, разорвавшимися, упавшими на мокрый пол. Искры кружат чёрными точками пред глазами, а его неровный, шумный выдох опаляет её позвонки; она выгибается необузданным зверьком, зажатым в варварски-цепких руках. И — замирает. Стекло запотевает у её широко распахнутых губ. Отражающиеся в окне глаза вымученно бросаются к небу; луна, кажется, улыбается своим безмятежным «это только начало, девочка…» Стекло скрипит — под соскользнувшими подушечками ее пальцев, под едва разборчивое, такое несвойственное её натуре «блять…» — Не литературное выражение, так то… — издевательско-ироничным тоном; Костя плотнее вдавливает её в подоконник; девочка шумно вдыхает Москву, пульсирует, до исступления сжимая влагалищные стенки. Настолько, что он морщится, и красные солнца плывут пред его глазами. Она впервые слышит его таким — предвкушающе-довольным, сытым, смеющимся. Над ней. Протест проносится эхом по резко напрягшемуся телу; Марьяна с усилием вырывает руки из его крепкой хватки, пытается отшагнуть в сторону, но осколки больнее впиваются в мокрые ступни. Резко и непредсказуемо — как захлопнувшиеся мышеловки. Костя не дает ей сбежать, и она плавится на него топленым воском. Взъерошенная. Нетрезвая. Громкая. Словно его толчки оставляют ожоги. Пожизненные клеймо. А потом — она расслабляется — сдаётся. В его ладони, скользящие по теплому телу гладким, бархатистым звуком. Он выносит ее (неужели). Он выносит её с этого чертового балкона. Поледеневшее колечко на её безымянном остужает широкую спину — она проваливаются в мягкий, возмущенно-скрипящий диван, впиваясь коготками в напряженные мышцы. Он не чувствует боли, но чувствует так много всего, рисуя губами красивые узоры — на её тонкой шее, на солнечном сплетении, на проваливающемся под ребра животе. «Костя…» — бесшумно вырисовывают её — в ответ. И Костя сжигает, и покорно горит в ней сам — до конца — пока наступающий на город рассвет не прихлопывает их своей огромной ладонью.

***

Ласковое оранжевое солнце окунает в свои объятия — в них дышится легко-легко, под стрекотание кузнечиков и шуршание древесных крон. Сон слишком похож на явь — он не сразу узнает поляну, окруженное хороводом кудрявых елей. Теперь со стороны на него глядит не сгнивающая сторожка, а маленький, видный домик с расписными ставнями. А на месте пузырящегося болота — цветы, всюду цветы. И птицы, старательно звенящие колокольчиками голосов. И теплый, пахнущий пряностями ветер, щекочущий его пальцы. И пушистые облака, плывущие по небу цвета молодых васильков. Чьи-то ладошки резво прикрывают его глаза. Появившаяся из ниоткуда девушка в светлой сорочке теперь твердо стоит на земле — совсем крохотная, невероятно красивая — и смущенно, выжидающе смеется, заправляя послушно-уложенные черные локоны за ушко. Теперь они не прячут её лицо. Белоснежная кожа в районе острых ключиц осыпана бордовыми синячками поцелуев, она застенчиво смотрит куда-то вдаль, заламывает усеянные колечками пальцы. У нее, (и как он не догадался, боже) оказывается, уж слишком знакомые черты. Костя плотно сжимает губы, растянувшиеся в глуповатой ухмылке и едва сдерживается, чтобы не исполнить свое давнее желание — чтобы не сжечь, не придушить её голыми руками. Хотя бы во сне… — Во-первых, даже не думай, не выйдет. А во-вторых, меня зовут Мария, если хочешь знать.. — девушка с ехидно-примирительным взором протягивает хрупкую ладонь. — …Есть у меня одна подружка, как две капли воды похожая на тебя. Вот только она не Мария. — Да ведь и ты не Константин… забавный маскарад, не так ли? Огромное, кристально-чистые глаза смеются над его мыслями, а ресницы порхают крылышками стеклянных стрекоз. — Куда ты? — пытается вымолвить её растворяющемуся образу Гецати, но не может произнести ни звука. — Меня больше не будет в твоих снах. «Теперь я буду в реальности. И никуда ты не денешься…» — Обещаю.

***

Солнечные лучи заглядывают в окно, накрывают его веки теплым одеялом. Незнакомые шторы колышутся от прохладного сквозняка. За стеной позвянькивает посуда, в приоткрытую форточку долетают незнакомые голоса и скрип шуршащих по сухому асфальту шин. И ему так по-странному хорошо; голова легка-легкая, мысли не тяжелее тополиного пуха — рассыпаются по полу невесомым бисером. Он находит героиню своих сновидений на кухне, с совсем не похожим на его состоянием, вызывающим едва скрываемую улыбку и желание запечатать это в памяти как можно точнее. Она сидит на столешнице в (какого-то черта) его футболке, равнодушно покачивает перебинтованной ножкой и контролирует шкварчащий на сковородке омлет, приложив к, наверное, раскалывающейся от стычки с вином голове замороженные брокколи. — А аспиринчик уже не в моде? — Гецати вальяжно скрещивает руки на груди, облокотившись о дверной косяк. Она выстреливает в него по-смешному обвиняющей улыбкой, только в помутневших глазах больше выцветшей болотной ряски, чем тех волнующих, перламутровых озер. Помутневшие глаза медленно растворяют его улыбку; мечутся по углам комнаты; стараются подобрать слова, пока он неторопливо, ожидающе подходит ближе. — Вчера я... очень ошиблась. Наверное, сейчас это всё, что мне хочется тебе сказать… — плёнка возникших в небе туч оборачивает солнце (и его сердце, пожалуй) колючей-колючей фольгой. Костя не двигается, и, почему-то, не дышит, рассматривая — возможно, в последний раз — свою футболку на ее теле, непонятную надпись вдоль её запястья, сковородку, с по-кошачьи шипящим на него омлетом. — …ты оказался прав. Мы и правда неплохо ладим. Она нарочито опускает глаза, быстрее, чем осознание обрушивается на него приятной волной кислорода. Широко улыбается, под его возмущенное «ц», и едва заметно размыкает колени. «Я больше не буду трепать тебе нервы, только не злись на меня, а..?» И Косте хочется сделать так много. Хочется назвать её сукой — в первую очередь. Хочется заставить её выкрикивать это, и многие другие запрещенные слова — во вторую. Но сейчас её ресницы взлетают вверх, без команды — вынуждено, озадаченно — когда он упрямо сводит её колени вместе. Ресницы опускаются вниз, на заметно покрасневшие щеки, когда он целует её губы (впервые), нежно, исцеляюще. Не затягивая ее за собой в непроглядную бездну, а утаскивая высоко-высоко, так, что она долетает до их личного, седьмого неба. И пальцами касается облаков. И теперь — он обращается с ней ласковее, чем можно себе представить. И прежняя глубина возвращается в её глаза — похожие на два бездонных Байкала. Потом рассвет взорвется под их окнами золотистыми брызгами. Она перечитает ему обрывки своих давних стихов. Он пересчитает родинки на ее руках, соединяя их цепочками созвездий. И узнает — «всё-таки Мария». Но это потом. Позже… А сейчас — она прижимается к нему крепко-крепко. Она чувствует его суетливое сердце. И она слышит, как оно стучит.

“Я в богов не верил.

Как на войне —

Что-то бурей пуль

Пронеслось по мне.

А теперь — сдаюсь. —

Преклоняюсь Вам,

И мне жизнь на ухо:

— «Cherchez la femme»”*.