Мир сквозь косую чёлку

— Как там у тебя с Мишей? Этот вопрос он часто слышал от Бена в последнее время. И каждый раз Прохор отвечал на него: — Ничего. Потому что между ними и вправду ничего не происходило. Миша постоянно избегал его, а Прохор его. Вот так и общались. Это, конечно, плохо сказывалось на репетициях, но Прохору было всё равно. Зато вот Дима постоянно фырчал и говорил, что такими темпами они скоро развалятся и, вообще, как они на концертах выступать будут? Но концертов никаких в ближайшее время не предвиделось, поэтому Прохор не видел в этом никакой проблемы. Да и в случае чего он готов был перетерпеть предателя. В школе они также продолжали стараться не пересекаться. И Миша стал чаще пропадать и не ходить на уроки. И раньше он бы заволновался, что с тем происходит, может, заболел? То сейчас было совершенно всё равно. Он даже радовался, ведь меньше бы пришлось смотреть на его противную рожу. Прохору хотелось верить, что это из-за его внешнего вида. Теперь-то он не выглядит, как бедный загнанный зверёк в угол, теперь над ним не могут издеваться (даже Дима не мог ничего придумать, да и в целом не трогал его). И, возможно, Миша попросту испугался его, осознав, какая сила на самом деле скрывается в нём. Прохору вновь хотелось, чтобы тот был под ним, принимая удары. И было желание увидеть страх, ужас в глазах Миши, которого в прошлый раз не было. Чтобы тот осознал, какую глупую ошибку совершил. Но ничего такого не происходило. Печально. Только Бен раздражал своими вопросами. — Вы помиритесь, — внезапно выдал он. — Что? — чуть не подавился Прохор, попивая воду из бутылки. — Ни за что! Я никогда больше не буду разговаривать с ним. И тем более дружить. — Он сказал то же самое, — хмыкнул Бен. — Вот видишь! — самодовольно воскликнул он. Хотя было неприятно, что Миша говорит похожие фразы с ним. — Даже когда вы в ссоре вы говорите одинаково. Мне кажется, это что-то да значит. — Ничего это не значит, — буркнул он. — Просто мы оба солидарны с тем, что никакого дальше общения быть не может. — Ну-ну. Прохор отвернулся, недовольно хмуря брови. Ничего Бен не понимает. И продолжает выдумывать то, чего на самом деле нет! Хотелось быстрее начать репетицию. Без Миши, конечно. И без гитариста получалось довольно странно, будто у собаки не хватало четвёртой ноги и приходилось скакать, как выходит. Прохор часто терялся, а когда начинать свою партию, да и вообще, съезжал по тональности, ведь путался. Да и звучание только барабанов и баса создавало немного другую мелодию, непривычную для уха. Но сейчас Дима знатно задерживался. Решил тоже саботировать? Или просто? «Хрен поймёшь, — подумал Прохор, — похоже, в группе и правда намечается разлад». И распадутся они, так и не став известными… жаль. А ведь так хотелось, хотя бы выступить где-нибудь в Москве на большом стадионе, чтобы было много фанатов, и чтобы их альбомы быстро раскупали, и продавцы бы тогда разводили руками перед очередным покупателем: «ждите следующего завоза». Впрочем, к чему такие упаднические мысли? Всё ещё может быть. Во-первых, найти какого-нибудь гитариста — не проблема, а во-вторых, даже если Миша и останется, то необязательно с ним общаться. Можно просто иметь деловые отношения. Бен внезапно сел на стул, хотя до этого возился с бас-гитарой. — Я тебе рассказывал, как я познакомился с Димой? Прохор заинтересованно глянул на него, подсаживаясь к нему. — Нет. Он вообще мало что знал о прошлом Бена и Димы. Они никогда не заикались о нём, а спрашивать в лоб было как-то некультурно. Поэтому приходилось додумывать хоть что-то на их шуточках между собой. Но из этого плохо, что становилось известным, только то, что Дима раньше постоянно был в деревне (или даже переехал оттуда?) и любил взрывать какую-нибудь термоядерную смесь в заброшенных зданиях или за гаражами. А вот про Бена вообще ничего не было известно. Кажется, Миша более-менее знал и даже был замешан в их прошлом (ведь как-то они познакомились), но никогда не рассказывал тоже. А сейчас уж тем более. Поэтому Прохор приготовился внимательно слушать, слегка ёрзая на стуле. Будто бы сейчас ему откроют какое-то таинство. Хотя, он не понимал, почему Бен решил рассказать это именно сейчас? Впрочем, неважно. — Ну, если совсем кратко, то мы узнали имена друг друга в травмпункте, — начал Бен, а Прохор немного приподнял брови в удивлении. Травмпункт? Звучит уже, как крайне сомнительное место для знакомства. — Но, наверное, самое интересное было до. В общем, я тогда был ярым антифашистом и тусовался с таким же ребятами. И вот к нам в город приехала одна группа, тоже такой же направленности. И после концерта всякие правые решили устроить облаву. Бойня была лютая. Крепко они нас зажали, прям со всех сторон. При этом у них и кастеты, и цепочки, и биты были. Короче, хорошо они подготовились. И на меня один тоже такой напрыгнул, размахивая кулаками. Прохор ожидал услышать от Бена, что тут-то и появился Дима, который героически спас его, и вот так они познакомились. Поэтому чуть не открыл рот от удивления, когда Бен сказал: — И это был Дима. Он, кажется, ещё ниже был тогда. И вроде щуплый, но такой юркий, да и бил хорошо, — он говорил всё это с лёгкой усмешкой, как будто рассказывал какую-то очень веселую историю, хотя Прохор с каждым словом был шокирован всё больше. — Короче, он знатно меня отмутузил, но потом его оттащил мой товарищ. И я уж не знаю, это Дима или кто-то другой, но кто-то мне сломал нос. Я помню, как сейчас, потасовка уже закончилась, большинство разбежались, а я осел на землю и у меня кровь из носа хлещет фонтаном. Да и в принципе тот онемел. Я сижу и не понимаю, а что мне делать? Куда идти? И тут ко мне подошёл Дима испуганный, глаза по пять копеек, — он по-доброму хмыкнул, — смотрит на меня и будто сам в растерянности, что делать. А у самого тоже и губа разбита, и глаз припух. Я уж подумал, что сейчас добивать будет, но он присел на корточки и сказал: «тебе помочь?». — Стоп, погоди, Дима был праваком?! — наконец дошло до Прохора. — Ещё скажи, что скинхедом. — Ну-у-у, — Бен увёл взгляд, — не сказать, что он прям совсем был правым, но он с ними тесно общался. Только Диме не говори, что я тебе это сказал, а то ж он меня точно добьёт, — он засмеялся. А вот Прохору было не до смеха. У него все ещё не укладывалось в голове, как Дима, который ненавидел всей душой правых и даже пару раз за время существования группы вляпывался в драки с ними, мог быть правым в прошлом?! Это вообще не вязалось. — В общем, он помог мне встать, даже протёр рукавом своей рубашки кровь, и довёл меня до травмпункта. По дороге он постоянно извинялся, что не хотел сильно бить, и выглядел до сих пор шокированным. Я не понимал, что он вокруг меня так кружит, ничего же не случилось страшного. А потом увидел в отражение одной из машин, как сильно опух у меня нос. В общем, тогда все вопросы отпали. В травмпункте мы как раз и представились друг другу, пока ожидали своей очереди. А потом, когда за мной приехали родители (я им позвонил) я представил его, как друга, чтобы выгородить. Ну, не буду же я его сдавать. Не знаю, то ли Дима всерьёз воспринял мои слова, то ли ему, правда, было стыдно за свой поступок, но после он постоянно навещал меня, пока я был на больничном со сломанным носом. В общем, так и подружились. — Пиздец, — только ответил Прохор. Бен засмеялся: — У тебя такой взгляд… обречённый. — Это же реально пиздец. — Да, нет, я бы так не сказал. Больший пиздец у тебя с Мишей. Но вообще я не просто так рассказал эту историю. Просто хочу, чтоб ты понял, что не всё ещё потеряно, и что, если я начал дружить с Димой после такого, то ты тем более можешь помириться с Мишей. — Это не одно и то же! — фыркнул Прохор. — Вы познакомились, потому что Дима в итоге помог тебе и извинился, а мы не помиримся, потому что Миша предал меня. — Но именно потому, что он извинялся, мы и подружились. И я смог найти в себе силы простить его, разглядев в нём хорошие стороны. Подумай над этим. — Ты хочешь сказать?.. — Я ничего не хочу сказать, я просто призываю тебя задуматься. — Я не помирюсь с Мишей! — Хорошо, — на удивление как-то спокойно произнёс Бен. И больше не приставал к нему ни с какими вопросами. Даже не заводил разговоров о Мише. И Прохор был рад. Но он непроизвольно задумался о примирении. И о том, насколько это возможно. Ну, точнее невозможно. Он хоть и не встречался с Катей, как она тогда верно подметила, но Миша же не знал об этом! А значит пошёл и переспал с его девушкой! Это предательство! Самое настоящее. А, как известно, предателей не прощают. Прохор был уверен, что эта ситуация может запросто повториться ещё раз. И ещё раз. Да, множество кучу раз, ведь Миша по своей натуре такой… Нет, возможно, его бы можно было простить, если тот испытывал хоть капельку раскаяния. Но нет, вместо этого он, наоборот, сообщил ему о Кате с выпяченной грудью колесом. Как какой-то напыщенный самодовольный петух. Хотя, почему как? И если бы Миша не строил из себя обиженного и пострадавшего, то его бы тоже можно было бы простить. Но он ходил с таким оскорблённым лицом, будто он был тут самой главной жертвой. Хотя получил, как считал Прохор, по заслугам. Они продолжили не общаться, игнорируя друг друга. И всё было бы хорошо, если бы не одно «но». Такое большое «но». Скоро был конец учебного года, а значит пора линейкам и концертам. И классная руководительница попросила его выступить с Мишей, ведь «вы ж музыканты». Когда они пытались отказаться, перед этим кинув друг другу уничижительные взгляды и нахмурившись, то она начала настаивать: «ну, вы девятый класс, выпускники, должны отблагодарить школу». В общем, выбора у них не было. — Репетировать будем после школы, — радостно сообщила руководительница. — А может мы это… сами будем репетировать? — несмело предложил Миша, отводя подальше руку и плечо от Прохора. — О, прекрасно! — ещё радостнее сказала она, видимо чувствуя облегчение, что такой тяжкий груз снимается с её плеч. — Но всё равно перед выступлением мы должны встретиться и посмотреть, что у вас выходит, чтобы не опозориться перед директором на концерте. Я после этого урока принесу распечатки с текстом и аккордами. «Какая щедрость», — невольно подумал Прохор. И репетировали ли они после этого вместе? Конечно нет. Сразу же после того, как классная руководительница ушла, Миша заявил: — Ты же понимаешь, что мы не будем репетировать вместе? — Конечно, — Прохор и не хотел проводить ещё несколько часов вместе с ним. Потому что ясно осознавал, что это будет мало того, что мучительно, так ещё и атмосфера будет невыносимой, давящей со всех сторон, её словно можно будет ощутить всем телом. Когда Прохор получил текст на руки, ему хотелось завыть. Потому что более лицемерного и полного непроглядного патриотизма песни о школе он и не видел. Она была настолько неоригинальной, что забывалась сразу же после прочтения. А ему это ещё учить. Так и хотелось сказать: «господи, помилуй». — Это писала наша учительница, — самодовольно хмыкнула классная руководительница. Прохор еле сдержал за зубами: «уж лучше ей больше никогда не писать». И началось тяжкое разучивание текста. Наверное, это было самое сложное, ведь было так противно и тошно от этих предложений, что так и плыли лестью и подлизыванием и учителям, и администрации, и директору. Всё это было так измученно, так ненатурально, в нём не было никакой души. Даже в тех строчках, где говорилось о буднях, не было ничего настоящего. Всё это было зализанной картинкой, чьей-то влажной фантазией, но не реальностью. Прохору настолько было это невыносимо (а потом ещё приходило осознание, что ему с Мишей выступать с этим), что он подошёл к классной и попытался отказаться, ссылаясь на большую загрузку экзаменами и, вообще, у него в музыкальной школе тоже много чего (если можно считать за музыкальную школу их гараж). Но она сказала: — Нет, Дорофеев, наш класс обязан что-то показать на этом концерте! Вы наша единственная надежда. Круто быть чьей-то единственной надеждой, но не круто, когда из-за этого нельзя отказаться. Было обидно. Пришлось и дальше заучивать строчки. Благо, что вокал здесь оказался не такой сложный, и можно было хоть с этим не так утруждаться. Нет, конечно, он бы мог что-нибудь придумать, чтобы разнообразить… но вот оно ему надо? Нет конечно. Поэтому он оставил так. И если честно, то он впервые пожалел, что он не какой-нибудь музыкант. Потому что им хотя бы не приходится заучивать глупые тексты, а просто сыграть ноты, которые от них требуются. Возможно, им тоже противно осознавать, что они участвуют в таком, но им не надо говорить эти лживые слова. Прохор ощущал себя болванчиком, когда из раза в раз пел их, потому что старался не задумываться в их смысл. И не чувствовал ничего к ним, это были простые слова, которые были созданы для того, чтобы бросить пыль в лицо. На удивление их первая и единственная совместная репетиция вместе под руководством классной прошла вполне успешно. Возможно, только из-за наличия классной руководительницы, которая вставила бы им обоим, если бы они начали стопорить процесс. Но они спокойно несколько раз прогнали песню и разошлись. Да, атмосфера была такая себе, и Миша, и Прохор старались не смотреть в сторону друг друга, словно пытаясь забыть о существовании друг друга. И это отчасти работало, хотя Прохор всё равно ощущал эту странную недовольную и злую энергетику, что исходила от Миши. И даже струны тот дёргал с какой-то затаённой яростью. Но зато он понял, что уж точно не всё потеряно с их группой. Они ещё могут попытаться репетировать вместе, как в старые добрые. Да, конечно, уже не будет ни глупых шуточек, ни перебивок на разговоры, всё будет строго и по делу. Но всему когда-то предстоит меняться. К сожалению или к счастью. Так пытался успокоить себя Прохор. День концерта настал, и он не испытывал ни грана волнения. Потому что до этого они выступали, где только можно, а тут какой-то жалкий актовый зал школы. Но утром всё равно тщательно нагладил белую рубашку, да брюки, понимая, что классная точно его отругает, если у него будет «неподобающий внешний вид». Впрочем, как он мог заметить, Миша не особо старался и пришёл в том же, что и обычно. Неудивительно. В зале уже расположились и дети, и родители, и учителя. Он сел на боковые кресла, желая быть подальше и от своего буйного класса, и от Миши в случае чего. Он смотрел, как выступают и совсем начальные классы и взрослые, но всё это было так посредственно, что он заскучал. И лишь каждый раз прислушивался к ведущим из десятых классов, а не назвали ли тот номер, за которым идут они с Мишей? Потому что хотелось поскорее отделаться со всем этим и пойти к Бену и Диме. Чёрт, а ведь Миша тоже тогда пойдёт к ним в гараж. Вот дерьмо. Наконец, очередь практически приблизилась к ним. Прохор решил заранее встать за кулисы. И тут-то он и встретился близко с Мишей. Тот сразу поморщился, отворачиваясь. Он облокотился на стену, стараясь тоже не смотреть на того. Почему-то сейчас особенно бурлила ярость внутри, словно растекаясь вместе с кровью по венам. И он не выдержал и язвительно сказал: — Ну, как там у тебя с Катей? Хороша, да? — Нормально, — буркнул Миша, поправляя гитару, висящую через плечо. И вновь наступило молчание. Воздух, будто стал намного тяжелее и весомее ощущался, давя на плечи и на всё тело. Вдыхать было тяжело. Прохор сжал кулаки. Хотелось задеть, высказать тому всё, что накопилось за это время избегания. Чтобы тому стало неприятно и особенно обидно. Чтобы тот прочувствовал всё то, что думает о нём Прохор. А ещё ему не понравилось такая скупая реакция. Хотелось большего. Чтобы его по-настоящему задело. — А в тот день ты отзывался куда более развернуто, — продолжил он. — Если уж так говорить, — Миша повернулся к нему, — то тебе следует извиниться за тот день. — За что? — с искренней недоуменностью спросил он. — Я ничего такого не делал. — Да, конечно. Избиение — это, похоже, так цветочки. И те слова… — Это было за дело, — твёрдо сказал Прохор, начиная сильнее раздражаться. Ну, неужели непонятно, что если бы Миша не переспал с Катей, то ничего бы и не было? Поэтому виноват только тот и никто другой. А Прохор жертва обстоятельств. — Ну нихуя себе за дело. Ты просто конченный псих. Не знаю, это из-за отца и того, что он тебя бьёт, или он тебя бьёт за то, какой ты ебнутый. Но это факт. — Ах ты, сука! Прохор занёс руку для удара и уже даже замахнулся, но остановился прямо возле лица Миши, которое не выражало, ни страха, ни удивления, а только лёгкую насмешку. И это ещё сильнее взбесило его, почему тот не боится его?! — Что и требовалось доказать, — спокойно произнёс Миша. — Ты псих. Прохор стиснул зубы, убирая руку. Его пробило мелкой дрожью, то ли от того, что он так и смог ударить и выплеснуть всю злость, то ли от того, как пренебрежительно к нему относился Миша. Почему тот не чувствует его силы?! — Как будто ты нормальный, — рыкнул он. — Спишь с такой же шлюховатой девушкой, как и твоя мать. Похоже, Фрейд был прав. Миша в непонимании уставился на него, а когда дошло, то выкрикнул: — Захлопнись! Моя мать куда лучше тебя и… Он не договорил, потому что классная руководительница, что до этого читала длинную речь, объявила их, как последний подарок или прощание школе. Прохор и Миша переглянулись, но вышли, стараясь держаться подальше друг от друга. У Прохора ужасно чесались руки, чтобы набить кому-нибудь лицо. Или просто куда-то выплеснуть всю эту агрессию, что уже была через край, и сама уже проливалась в тяжелых хрипящих вздохах, нервным одёргиванием рубашки и в раздувающихся ноздрях. Пока классная поправляла им микрофоны, он бросил Мише, чтобы только он мог услышать: — Если бы я знал, что ты окажешься таким, то я бы никогда с тобой не знакомился. — Если бы я знал, что ты такой шизанутый, я бы никогда не привёл тебя в группу, не позволил остаться ночевать у себя, и тем более не стоял бы здесь с тобой на сцене, — прошипел в ответ Миша. — Хотя знаешь… — он сделал шаг назад. — Пой сам, — и начал уходить со сцены, снимая гитару с плеча. Но прямо перед кулисами остановился и задумался, — пидорас, — последнее слово, что он сказал, уходя окончательно за кулисы. Прохор остался стоять один посреди сцены в растерянности. Классная заметила это и крикнула уходящему Мише: — Торчанов, эй, ты куда? — Аривидерчи! — он показал средний палец и хлопнул дверью актового зала. Классная руководительница судорожно замельтешила. А Прохор лишь подумал: «вот это не опозорились перед директором». Он понял, что никогда у них не получится вновь помириться. Миша — это непроходимый идиот, который не хочет признавать собственные ошибки. Может, Прохор и готов был пойти на уступки, дать второй шанс, но после такого нет. Ведь предатели всегда остаются предателями. Поэтому лучше не обжигаться ещё раз об него. И полностью прекратить общение. Благо скоро в школе они совсем перестанут видеться. И всё же Бен был не прав. Глупый Бен.