Ещё пару минут

ㅤДавно пора

Стандартный вечер Йокогамы в один лишь шаг становится таким чужим: обувь отважно переступает плиточный порог, смоляная макушка же мнительно поникла под каменной аркой. Задыхаясь поднявшимся туманом уж приторно горьких потерь, Огури гордо задирает подбородок, не отрывая строгих глаз от земли. Лихорадочно озираясь по сторонам, надеясь не наткнуться на живых и встречая только надгробия умерших, его ноги держат уверенный путь к, как ни стыдно признавать, болезненным воспоминаниям. Хотелось бы позабыть их, но преимущественную их часть в таком неугодном раскладе событий ведь больше не вернуть, даже на пару минут. Подошвы пробили плиты собственной тяжестью, и кажется, взгляд его был таким же бесконечно грузным, выпиливая некогда близкое к душе имя. Муситаро помнил эти начертания на тетради, на доске почёта, и эксклюзивно даже в качестве подтекста под псевдонимом "Киндаити", и не догадывался, что однажды будет критично разглядывать на могильном камне. Йокогама укрывает себя серостью пустых туч, капающих разве что чуждыми чувствами на рану Огури, да так ярко, что даже имя с прозвищем кажутся такими чужими и несуществующими – особенно этот насмешливый псевдоним. Но по-прежнему ли ему тяжело теперь нести на себе этот груз надгробья, раз оказался здесь спустя такой тоскливый промежуток времени? Неужели раньше не находилось хотя бы пары минут? «Ну здравствуй, "Киндаити"» — вслух процедил Муситаро, надменно скрестив свои руки, с комом в горле смеясь в излишне пронзительный взгляд надгробия: «Или будет лучше... "Ёкомидзо"?». Углы губ соскользнули вниз, и Муситаро поворачивает головой от одного плеча к другому, точно выискивая душу перед собой. С тревогой топчась на месте и с умелой ложью воплощая судорожное хождение в горделивую пританцовку, он натягивает злорадство на своё лицо: «Наивно было бы с твоей стороны сейчас полагать, что я соскучился. Видишь, в моих руках ни цветочка, я же тебя не навещать пришёл! Поглумиться над такой бездарностью, как ты, рад каждый!» — Огури взрывается злодейским смехом, вздёрнув подбородок к меланхолично-свинцовому небу и прикладывая ладонь к лицу, лишний раз, хвалившись духам своими харизматичными умениями и опытом владеть собственным горем. Хвалившись и самому себе столь потрясающими успехами, но собирая от реального достижения лишь злостные крупицы желчи, лишь бы не обжечься и не одёрнуть руку от достигнутой цели. В конце концов, он наконец здесь, и любой возврат к истине равносилен сокрушительному откату назад. Прокашлявшись в кулак и повернувшись к надгробию спиной, Муситаро с самодовольным видом поворачивает голову, наблюдая за Ёкомидзо чересчур высоко: «Видишь, где ты теперь, горе-писатель? Там тебе и место, бестолочь. На что же ещё ты рассчитывал с самых младших классов? Мечтал стать известным писателем детективов? Размечтался... И стал им. Ну и? Где ты теперь, а?» — Огури замер, загнав в тупик заданным вопросом не того, кого наивно так желал помучить ещё пару минут. Хотя бы пару минут. «...Где ты теперь...?» — испугавшись хриплости собственного голоса, Муситаро резко отворачивает голову. Смысл прятаться от неизбежного неясен, да и мотив всё такой же безнадёжный. Как оказалось, бегство – не самый безопасный и лёгкий способ защиты, каким оно казалось с первых дней, ведь для того, чтобы вести замкнутый от страхов образ жизни и вечно строить хищную гримасу безжалостного психа, как ни печально, нужны силы. Рано или поздно всё, что так долго он строил вокруг себя даёт трещину и, как и было ожидаемо с самого начала, у него кончаются силы бежать. Слишком долго Огури боролся со своим желанием побыть злодеем неясно в чьих глазах – всё-таки, наверное, своих собственных. И головой прекрасно понимал, что его постепенно всё больше сокрушает боль от утраты близкого товарища – его друга, его правого плеча, его писателя. Его старого доброго Ёкомидзо. Но перерастающая в мнимую обиду печаль сковывает по плечам и лодыжкам, Муситаро даже не явился на похороны, и что больше – длительное время не смел рисоваться у могилы, хоть и ясно понимал, что у Сэйси больше не было близких друзей, которые могли бы заполнить пустоту возле покойных иероглифов вместо Огури. Но в один серый день силы появились. Невзирая на внутреннее ощущение мерзопакостной слабости, Муситаро сдаётся в борьбе с утратой и направляет все свои накопленные силы в сторону кладбища. Давно пора было навестить друга, которого Огури по-прежнему так и не похоронил. «Я приду всего лишь на пару минут»... Моментами ранее бодрый и злопыхающий взгляд размывается под совместным грузом угрюмости. Ему по-прежнему нелегко принять факт потери, особенно если судить по заносчивому монологу, который так и кажется живым: будто бы это и не актёрская игра на фантомную публику (каким бы мрачным не был юмор – погребённую публику). Муситаро вроде и в своём уме в каком-то роде, но непроизвольно сознание жестоко вырисовывает почти забытые касания мёртвых рук до едва ли не вздрогнувших плеч. А что сказал бы сейчас Ёкомидзо? Огури понимает, что фактически над самим собой же и глумится, либо это мозг по-детски выражает наивную мечту и горечь. Но наплевательски относясь к формальностям, Муситаро лучше будет слышать родной, хоть и ложный шёпот возле своих ушей: «Судя по всему, тебе стало легче со своими друзьями, Муси. Я рад». Конечно, он был бы рад. Но это не делает ситуацию лучше. Огури резко взмахнул руками в стороны и обернулся вокруг оси так шустро, как только можно, чтобы разогнать выдуманного призрака, обретающего всё более ясные черты. «И я несомненно рад, что у тебя появилось справа налево такая куча друзей! Молчаливых, правда, ну и что?» — Муситаро язвительно ухмыляется, продолжая от безысходности измываться: «Хотя от твоей-то писанины даже мёртвый подохнет дважды со стыда!». И откуда этот звонкий смех возле уха? Давно пора признать, что Огури не сможет позабыть его даже через сотню лет. Разум восполняет пустоту голосом, частицы памяти восстанавливают видение обвивающих вокруг шеи тёплых рук, а Муситаро отчаянно подаётся искушению самовнушения, чувствуя тепло среди плотной прохлады. «Как тебе условия, в которых ты живёшь?» «Лучше не бывало, – смотри, не помри от зависти, – я живу в превосходном, роскошном особняке этого... Как его? Эдгара По, который, кстати говоря, охотно выполняет функцию моего личного раба уже такое долгое время! Элита и богатство в каждом углу, и даже полки покрываются позолоченной пылью! А как тебе такое: каждое утро меня кормят престижным завтраком, а какой ассортимент напитков, ах! С ума схожу правда от этих писательских штучек и этого надоедливого По с его енотишкой, но это так, лучше уж страдать счастливым. В общем, не понять эту жизнь таким простым и смертным, вроде тебя. Живу я, лучше не бывало!» «Отлично» — "Ёкомидзо" будто бы похлопал по плечу. «А как иначе?» «Зато будут люди, которые о тебе позаботятся, и...» «Обо мне не нужна забота, я не маленький ребёнок!» — перебивает его (или себя?) Муситаро по старой привычке... «...И ты доволен своей жизнью, даже если...» «Да! Полностью наслаждаюсь красками своей жизни, даже если...» — в тотчас Огури замирает с широкой, зубоскалящей улыбкой, натянувшейся непроизвольно и вдруг исчезнувшей также поневоле — «...Даже если тебя...» «...Не будет рядом...» Какой бы сумасшедший парадокс не происходил в голове у этого человека, он спасает себя хотя бы тем, что может вспомнить и подсознательно представить звук голоса и ощущение рук вокруг своих плеч. Непонятно, с чем быстрее он пропадёт – с голосом ушедшего или же в одиноком молчании среди болтовни новых друзей? Муситаро резким движением взмахивает руками, будто расторгая призрачные объятия и борясь с желаем продолжить вести себя как ненормальный псих в больничной койке, или наконец смириться с тем, что больше не вернуть. Огури замер на месте, не понимая, что ему делать дальше. С другой стороны, он ведь так давно не видел товарища, почему ему нельзя побаловаться с воспоминаниями ещё чуть-чуть? Ещё всего-лишь пару минут? «А ты помнишь, Муси, как мы вместе ходили в школу?» «Не помню» — решил ли Огури обмануть себя, или же просто съязвил в ответ? «А ты помнишь, как зимой ты меня в снег толкал? Однажды я схватил тебя с собой, и мы опоздали в школу, потому что не могли перестать драться в снегу. И в итоге оба простудились...» «А вылечился быстрее я, потому что ты имеешь привычку не носить шарф в холодные дни» — Муситаро всё-таки помнит детство и их юность, но так быстро забывает, где находится прямо сейчас, исходя из неосознанного "имеешь" вместо "имел". «А ты помнишь, Муси, как мы учились на велосипедах кататься?» «И ты так часто падал в грязь, что однажды мы пытались отстирать всю твою одежду до приезда твоих родителей, а в итоге сделали лишь хуже! Её можно было видеть только на помойке...» «Ну-ну, кто из нас, в конце концов, научился?» «Ай, нашёл что вспомнить!» — Огури недовольно цокает в ответ другу, сложив кулаки по бокам. «А ты помнишь мой первый черновик? Помнишь? Помнишь, как ты его критиковал?» «Фи, хотел бы позабыть!» «А тебе ведь понравился мой слог!» «Ой-ой-ой, глупости это всё!» — брезгливо восклицает Огури, вспоминая каждые полученные отрывки записей Ёкомидзо. Интересно, где они сейчас? «А нас с тобой ты, Муси, помнишь?» «...Что ты несёшь?» — вопреки тому, кому был задан этот вопрос, ответа на него не последовало. Говоря откровенно – Огури с каждым днём невольно приходит к осознанию, что воспоминания о некогда "ненавистном" друге начинают так бесследно угасать. Так жаль, так жаль те времена – так жаль, что со временем призрачный облик Ёкомидзо тоже сольется с пылью на тротуаре, так жаль, что его нет рядом. Муси ненавидит сожалеть об утраченном, – а значит, это время для нового шоу психа! «Муси, у меня такая замечательная идея для нового детектива...» — верно запомнившаяся фраза, а Муситаро говорил, что не слушал. «Ой, да ну тебя к чёрту с твоими детективами!» Ответа не последовало. Огури явно сам не понимает, чего пугается именно сейчас: того, что не смог даже представить какой-нибудь сладкий писательский слог, или того, что вдруг стало настолько тихо? Нет, так не пойдет: нужен другой сценарий. Муситаро уверенно ставит руки на бока, с опаской покосившись на надгробие: «Хей, Ёкомидзо, а я вот недавно надумал заняться гаданием на досуге, — эту фразу Огури говорил ещё в младших классах — что думаешь, м?» «Гаданием? Звучит здорово». Долгое время Муситаро провёл в опустошённом молчании, осознавая, что что-то не так. «Нет... Он ведь не так сказал тогда!» — мысль приводит его чувства в тупик. Муситаро раздраженно прорычал и сделал резкий шаг в сторону, отвернувшись напрочь от глумящегося надгробия. Взмахнув руками ввысь и так же твёрдо рассекая воздух после, опуская их, Огури тяжело вздыхает, отчаянно приходя к мысли, что даже тут он уже не в силах до конца заполнить воспоминания. Даже обмануть себя становиться тяжело – куда делись все его силы? Мнимое касание плеча больше не такое теплое. Оно больше не имеет никакого характера и смысла. «Муси, хватит.» Пора бы уже признать, что Муситаро изнеможен постоянным бегством и что ему непривычно тяжело прощаться. «Что "хватит"?! Забыть тебя у меня не вышло! Понял? Не вышло! И что мне остаётся?!» Давно пора. «Ты пытаешься быть честным со мной прямо сейчас, не так ли? Разве это не смешно?» Прощаться с тем временем, когда они были столько лет плечом к плечу. Каждый выбирает свой личный способ справиться с потерей, но каким бы облегчающим он не был, терять когда-то свою правую руку, опору и просто душевную пломбу – больно. Муситаро не просто тяжело прощаться с другом, ему тяжело принять сам факт того, что однажды он будет вынужден похоронить Ёкомидзо навсегда. Навсегда сказать «Прощай, Киндаити». «Это ты виноват в том, что я сейчас веду себя "смешно"!» Огури внезапным оборотом вдруг бросает ядовитый взгляд сквозь пару метров земли, нагло заглядывая в мёртвую душу. Об умерших плохо не говорят, но Муситаро ведь всё ещё может едва слышать его голос! «Уж прости. Мне требовался идеальный детектив» Вспышка ярости в глазах на удивление быстро стихла, заменяя собой угрюмый вид. Был однажды случай, когда они вместе с Ёкомидзо чуть ли не заблудились в лесу, пока искали, очевидно, вымышленных бесов в своё удовольствие. «И в этом заключалась твоя жизнь, да?» Огури совестно сжимает кулаки до глубоких следов ногтей, проглатывая лезущее сквозь горло возмущение. Был однажды случай, когда они с Ёкомидзо бегали по лужам в ужасающий ливень, заполнивший их с прижатых к коже влажных макушек головы до сырых пяток. Муси грозился швырнуть товарища в холодную лужу и оставить его утопать в дождевом наводнении, однако всё равно зацепил его за локоть и поволок скорее под малоспасающее дерево, чтобы надрать этой бестолочи неприкрытый капюшоном затылок. О, как же сильно влетело одному из намокших товарищей дома... «Ну... Оказалось, моей и без детективов недолгой жизни. Ты ведь помнишь, я бы и года не протянул» Принуждая себя проглотить горький ком, нагло подкативший к горлу, Муситаро собирает в переполненные лёгкие тяжёлый воздух. Был однажды случай, когда они с Ёкомидзо с полными плечами грузом трудностей прорвались через все преграды, отправившись гулять. Гулять туда, куда вели глаза: туда, где свободно и никого кроме них быть не может, туда, где они могут вечно забрасывать друг друга цветами. Туда, где кроме них никто больше не услышит их собственного смеха, радости и под конец одного из самых глубоких и проницательных разговоров за все года их дружбы. «...» Был однажды случай, когда какие-то наглецы смели сковать Ёкомидзо в круг, и циничным взглядом оценивая свой потенциальный кошелёк, бесцеремонно, словесно попытались вытрясти из бедняги всё денежное состояние. Увидев эту картину, Муситаро не просто был разгневан – он рассвирепел. Раны лечили долго, зато Ёкомидзо сделал это при сохранившихся финансах. «Муси, ты знаешь... Тебе давно пора идти». Но какими бы ни были воспоминания о жизни Муситаро – поглощающими, мимолётными, к счастью малоясными или слишком уж отчётливыми, какое настроение они бы не несли за собой и в какое время не являлись в дурную голову вновь – самые любимыми воспоминаниями будут те, в которых есть Ёкомидзо. «...Уже пора?» Как бы яростно они не рвали душу и сердце, там есть Ёкомидзо. «Давно пора, Муси». Голос Ёкомидзо всё сильнее напоминал Муситаро свой собственный. Никто не сжалился над печальным вздохом, а значит пора сдаться. Огури ещё некоторое время прожигал взглядом унылую могилу, серое одеяние неба, и то место, находясь в котором он уже близок к Ёкомидзо настолько, насколько только может. Но разве он может уйти теперь? «Ёкомидзо...» Разве теперь он может оставить своего старого друга? «Да, дорогой?» Разве теперь Муситаро может перестать вспоминать то данное ему, сугубо дружеское звание "дорогой", о значимости которого не думал раньше? «...Побудь со мной... Пожалуйста. Ещё пару минут.» На самом деле, ни о чём он не думал раньше так, как сейчас. Муситаро стоял по команде " смирно" ещё некоторое время, пока его кулаки не разжались растеряно, а печи сами не обернулись в сторону, принудительно потянув за собой вздёрнутый подбородок. По странному сбитый с толку Огури принялся судорожно стрелять взглядом по кладбищу, в поисках иссякших очертаний. Испугавшись тишины, Муситаро напряженно и хаотично матал головой по сторонам некоторое время, а разум в смятении переваривал резкую пропажу собой выдуманного голоса и призрачного тела. Глаза шустро бегают в такт сердцебиению. Через мгновение ком в горле норовил вытолкнуть голос, восклицая: «...Ёко–...», ...но к моменту осознания слово оборвалось на его половине, а усты остались разжатыми. Медленно, зависая ровно со своими прежде хаотичными мыслями, Муситаро, с остатками смятения, медленно прыгает взглядом от плитки до плитки, к концу предвещающе заострившись на одной из них, и наконец оборачивается назад. «...–мидзо...» – остатки некогда родного имени вылетели из почти что уже сжатых губ настолько тихо, что это даже шёпотом не назвать. Муситаро облизнул сухие губы и вязкий, твёрдый ком, скопившийся за всё это время в горле, элементом вытекает в короткий выдох. Среди возникшей тишины, под прохладным, свежим для другого любого человека ветром, среди могил и подписей кому-то родных или уже забытых имён, Огури приходит осознание. Может быть, частичное осознание, может быть временное – так или иначе, ему самому тяжело в него вериться. Но на подсознательном уровне резко заглушив память о голосе, "Муси" словно говорит: «Очнись». И он очнулся. Чувствуя толкающее в грудь биение сердца, Огури снова и снова протяжно тащится глазами по надгробию и тому, что его окружает. Мёртв. Ёкомидзо мёртв. Давно пора было это понять. Больше ни единого "но". Расслабив внезапно очищенную после длительной нагрузки голову и плечи, Муситаро медленно погружает нос ниже, поддавшись топящей тяжести то ли вины, то ли отчаяния. Конечно, легче обманывать себя и быть либо притворным, коварным злодеем, жаждущим крови и беспощадно лишающий любого счастья того, кто встанет у него на пути – в таком случае, скучать о друге будет бессмысленно. Или же играть в спектакль одного актёра, в котором только он решает, куда повернёт сценарий, где только он будет строить невероятный сюжет, основываясь сугубо на своей памяти, и в котором только сам Муситаро решает, какие герои будут жить. Только двое. Никого больше. Однако, театру тоже суждено закрыться. Огури всеми силами пытался избегать реальности, ведь понимает, что больно будет невыносимо – что стоя перед могилой, рано или поздно его оглушительным хлопком ударит осознание: больше нет места для спектаклей и самообмана. Ёкомидзо ведь это не увидит. И не выскажет своего мнения – не подправит, не похвалит, не посмеется, у него больше вообще нет никакого мировоззрения. Безысходность начинает яростнее поглощать душу Муситаро, беспрерывно стискивать, рвать и кидать ошмётки в легкие и горло – дышать и без того было тяжело, а что теперь... Огури глубоко вздыхает раз за разом: опасался, что эти обещанные "пара минут" могут затянуться на мучительное время, а теперь ноги и вовсе приковало к почве. Пару минут он стоял на месте с туманными мыслями, проглатывая подтекающее к глазам горе. Ещё пару минут топтался на месте. Последние пару минут в голове бесследно исчезло любое доступное раздумье, его глаза просто устремились вдаль. Серость неба за всё время нахождения постепенно остывает: издали Огури способен разглядеть факел утопающего солнца: яркий, алый свет принуждает остальной небесный свинец медленно раствориться. Воздух стал подозрительно свеж: «Ёкомидзо очень любил такой вид» – мимолётно прошлось в голове и отчего-то так неожиданно гладко и спокойно, что даже стало не по себе. Муситаро сглотнул – прежний ком вдруг стал слабее. А было однажды и такое время, когда они с Ёкомидзо гуляли под вечер вдали ото всех – всё равно не с кем было ещё общаться, да и вовсе не было желания – и каждую прогулку такого рода товарищ не мог провести без по странному беспечных слов: «Завтрашний день точно будет лучше, Муси». Огури скептически тогда фыркал и молчал, но с каждым разом ложился спать с прорезающейся надеждой. И дни будто бы и вправду были лучше, чем предыдущие. Даже если с фактической стороны это было совсем неясным... Плотные облака на глазах таяли. В самый последний раз Муситаро задаётся вопросом: «А что бы сейчас сказал Ёкомидзо?», и даже не потребовалось воображать, чтобы найти ответ. «...Сказал бы, что завтра всё точно будет лучше». Он не верил в сказки, не любил таить призрачных надежд, но он, на самом деле, очень любил Ёкомидзо. Признавать это уже и смысла нет. Друг всегда был плечом к плечу с ним рядом – и в его уж сказки было грех не поверить. А за все старания сделать жизнь Огури лучше Ёкомидзо может, заслужил чего-то лучше, чем пустые беседы с его духом? «А что бы сейчас хотел Ёкомидзо?». Счастья. Он наверняка хотел бы увидеть счастье на лице Муси, вопреки всем трагичным обстоятельствам и безостановочной скорби... На душе по-прежнему тоскливо болит, но теперь не так безжалостно, как раньше. Движения стали легче и свободнее: Муситаро взмахом запястий сдергивает мучительные оковы и тут же выхватывает из кармана рубашки любимый гребешок, и встав увереннее взметнул зубчиками по едва растрепавшимся прядям. Боязливо сглотнул и окинул надгробие сначала взглядом язвительным, но за пару мгновений зрачки немедленно расслабились. Выдох. Глубокий, тяжёлый, нелепый выдох в прохладный, свежий воздух. Немного ветрено. Именно так, как и любил Ёкомидзо. «Мне пора». На удивление всех тающих облаков и размывающихся при пламенном закате духов, голос не содержал в себе ни капли горестной злобы, ни капли заносчивого сарказма, и что самое главное – ни капли неосмысленной обиды. Но и спокойствие никак не затаится в его душе – сердце всё бьётся и бьётся, Муситаро может это отчётливо ощутить, если прислушается. Не хочется больше волноваться ни о чём и ни о ком: достаточно было скорби за этот день, достаточно спектакля. Он давно зарыл гребешок вновь в рубашку, да вот шаг смог сделать лишь один. Губы предвещающее дрожат и хватают воздух, но каждый раз замыкаются. Случаев было между ним и Ёкомидзо так бесконечно много, что смутно восстанавливая обрывки памяти, повреждённой коварными лапами безумия Огури, он осознает, что следом начинает вспоминать и другие маловажные в то время вещи. Муситаро вспомнит их потом. А теперь, ему пора. Он делает шаг в сторону, но изучающий взгляд остался на иероглифах. А с уст срывается: «Прощай, Ёкомидзо». Последнее прощай. Последний взгляд, и последний поворот спиной к могиле, первые шаги к выходу. На душе с каждым разом становится по-неясному спокойнее, но грубее, будто бы кто-то непринуждённо трёт сердце наждачной бумагой, что даже давит. В надежде на облегчение, Огури делает глубокий вдох, прежде чем окончательно покинуть это страшное место – кладбище. Он был скептически настроен к детским страшилкам, – а быть точнее, к малокачественным страшилкам, – но теперь ему становится ясно, отчего даже взрослые считали это место попросту жутким. Смотря на место, под которым захоронен некогда самый близкий человек и, невзирая на личные сопротивления сознания, понимать, что впредь это его новый, вечный дом – по спине течёт мерзкий холодок. Хотелось бы дать Ёкомидзо самый лучший дом, а не эти рыхлые стены. Может быть, однажды Муситаро сможет побороть себя и похоронить друга, но, может быть, уже настал прогресс – могилу капать, как минимум, начал. Каждый удар лопатой по земле как по сердцу – больно, хочется прекратить, сдаться, бросить инструмент и зарыться самому под почву, но со временем к этому можно привыкнуть. Нужно лишь терпение. ...Но вот бы ещё раз пройтись с Ёкомидзо в парке, вот бы зарыться пальцами в его кудри и пытаться потом их причесать, сломав гребешок. Вот бы хлопнуть по его плечу, вот бы услышать его смех. Вот бы как и в детстве сбежать с ним куда-то далеко-далеко, наплевав на все долги и обязанности, позабыв о всех проблемах ровно до первого мощного подзатыльника от матери и строгого взгляда отца, но и тогда даже не сожалеть о содеянном. Вот бы забыть обо всём и наблюдать за закатом вечно, чтобы больше никогда не сказать товарищу «Мне уже пора». И в конце концов, вот бы ещё раз послушать его бредовые идеи о новом, величайшем детективе! Пожалуйста, ещё хотя бы пару минут.