Не один

— Чтоб ноги твоей больше в моем доме не было, пока этой дурью маяться не прекратишь! — разъяренно прокричал Юрий Михайлович в лицо Мише. — Плакат на место верни! — Горшенев уже был готов защищаться чуть ли не кулаками. — Ах, плакат? Глаза мишиного отца после этой фразы разве что молнии не начали метать. Еще мгновение — и вот уже плакат с Сидом Вишесом, так заботливо оберегаемый Мишей, оказывается порванным на куски прямо перед лицом ошарашенного парня. Но отец уже не может остановиться в своем гневе и тянется к гитаре, сиротливо стоящей в углу. Миша пытается перехватить руку отца, понимая, что сейчас произойдет. Позволить навредить инструменту никак нельзя: им с ребятами скоро записывать первый полноценный альбом, а денег на новый мало-мальски приличный инструмент ни у кого и в помине нет. Да и связано с именно этой гитарой много греющих душу воспоминаний… Неудачная попытка перехвата — и Миша чувствует глухой удар по голове и металлический привкус во рту. Рука у отца тяжелая, и это было не раз проверено Горшеневым лично. Но сын характером как раз в батю пошел — хоть в чем-то не подвел: такой же упертый и взрывной. Поэтому и сейчас, несмотря на то, что явно проигрывает в силе, все равно продолжает защищаться от ударов разъяренного мужчины. И даже предпринимает попытку ответить на них. — Щенок, ты еще смеешь на меня замахиваться? — Юрий четко выверенным приемом перехватывает руку сына. — Я тебя сейчас быстро научу, как старших уважать надо! Миша вскрикивает от боли, когда правая рука оказывается вывернута хорошо отточенным движением. Годы военной подготовки — это вам не шутки. Только когда армейские автоматические приемчики перекачивают в семью и применяются в воспитании детей — становится уже совсем не до смеха. Горшенев стоически терпит физическую боль — не впервой, все-таки. Но ядовитым змеиным укусом обжигает обида: опять на него, по сути, ни за что сыпятся отцовские побои и упреки. Он уже давно привык, что живет как на пороховой бочке: никогда непонятно, в каком настроении сегодня будет отец и что выведет его из себя на этот раз. Но в последнее время, как Миша серьезно увлекся музыкой и группой, Юрий и вовсе как с цепи сорвался. Каждый день читал нотации, что нужно заниматься делом, а на гитаре бренчат только тунеядцы и алкоголики. И до рукоприкладства, как сегодня, дело частенько доходило. Очевидно, Юрий хотел для сына лучшего и искренне верил, что подобными методами сможет наверстать упущенное в его воспитании. Но он не учитывал того факта, что характером Миша — почти точная копия самого Юрия. И он лучше будет ночевать где-нибудь под забором и жить без копейки денег, чем покорится отцовской воле. На шум прибегают Татьяна Ивановна с Лешкой, который в комнату заходить пока не решается и боязливо выглядывает из-за двери — тоже уже успел познать на себе все прелести отцовского разъяренного настроения. Единственный человек, который может совладать с таким Юрием — его жена. И сейчас она это и пытается сделать, взывая к голосу разума мужа. — Вы что тут устроили? Юра, Миша, прекратите это немедленно! — женщина привлекает внимание обоих мужчин и немного усмиряет их пыл своим громким возгласом. Время выиграно, и Миша вырывается из хватки отца, одной рукой хватает куртку, а другой закидывает гитару на одно плечо и тут же морщится от внезапной дезориентации и звездочек перед глазами от резкого движения - наверняка сотрясение. Но с этим он разберется потом, а пока — бежать. Куда глаза глядят. — Миш, иди пока погуляй немножко, пока папа в себя не придет… — Татьяна Ивановна с болью смотрит на разукрашенное лицо сына, но все же быстро подталкивает его к двери. — В морозилке лед там, возьми, приложи… — Мусь, нормально всё, — вытирает рукавом кровь с расквашенной губы тот, пытаясь улыбнуться, но выходит лишь страшная гримаса. — Я к парням пойду, сегодня не жди. Миша уже выбегает на лестничную клетку, как вдруг видит боязливо озирающегося брата, следующего за ним. — Леха, на глаза отцу сегодня не попадайся. Иди вон, во дворе пошатайся или это, е-мое, уроки поделай на кухне… — А ты куда? Мих, у тебя кровь… Лешка испуганно тянется ко лбу брата, где красуется здоровая такая кровоточащая ссадина. Ее Горшенев в порыве заварушки и не заметил. Он ведь и боли не чувствует пока что — лишь подозрительно неприятный шум в ушах и еле заметное головокружение. Но скоро действие адреналина в крови, как естественного анестетика, пройдет, и Миша ощутит на себе все прелести тяжелых отцовских кулаков. — Нормально все, Лех, — уже заученную фразу повторяет Миша. Ему нельзя показывать слабину ни перед братом, ни перед матерью. Права не имеет. — На мне все ж как на собаке заживает, понимаешь, да? Горшенев старший подмигивает брату и чуть взъерошивает тому волосы. Лешка все еще с недоверием косится на старшего, но вроде как потихоньку смиряется с его словами. — Ладно… Мих, ты только возвращайся, хорошо? Я тут один никак… С ним… Михе немного взвыть хочется от этой наивной просьбы. Он бы, на самом деле, уже сто раз ушел из дому, но брата бросить не может. — Лех, ну че ты, куда я денусь? Несколько дней у парней перекантуюсь, пока он не успокоится, и вернусь. Веришь? Младший с едва уловимым недоверием все же кивает. — Ну и всё. Выше нос давай, е-мое — Миха награждает брата дружеским щелбаном и захлопывает за собой дверь. Михе хочется разрыдаться от бессилия прямо здесь.

*** Во время учебного года общежитие музыкантов напоминает огромный гудящий пчелиный улей, где постоянно кто-то занимается на инструментах, репетирует оперные арии или чистит интонацию в гаммах. Но летом же, когда все разъезжаются кто куда, это вполне себе благодатное уютное местечко на окраине Петербурга. Андрей лежит на кровати в своей комнате у приоткрытого окна и наслаждается атмосферой расслабленного теплого летнего вечера. На голову нацеплены большие наушники, а в руки взята толстая потрепанная тетрадь, в которой музыкант увлеченно выводит что-то карандашом. Сосед Андрея уехал еще в середине июня, сдав последний экзамен, и пианист наслаждался уединением. И одиночество нисколько ему не надоедало: парень наконец-то мог часами заниматься на инструменте, не выслушивая постоянные соседские жалобы на монотонные проучивания одних и тех же кусков произведения. А еще Андрей мог рисовать и писать свои фантастические истории вдоволь, раскидывая эскизы и стихи хоть по всей комнате, а не опасаясь за каждую впопыхах оставленную открытой страницу. Короче, жить одному Князеву, определенно, нравилось. И он наконец начал по-настоящему отдыхать после напряженного учебного года, и уже более-менее стал походить на нормального человека без вечных кругов усталости под глазами, размером с черную дыру. Но тут его идиллию прервал стук. И, к удивлению Андрея, не в дверь, а в окно. Хоть его комната и располагалась на первом этаже, и чисто гипотетически до окна вполне можно было дотянуться, но никто ни разу еще не пытался попасть таким интересным образом в общежитие. Даже пьяные дружки его соседа-духовика до такого еще ни разу не додумались. Парень приподнялся на локтях, отложил тетрадь и потянулся к раме. И каким же удивлением было для него увидеть знакомую лохматую макушку и Мишкино лицо с привычной лыбой до ушей. Но в этот раз какой-то напускной, будто для проформы, что сразу подсознательно подметил Князев. Андрей тут же распахнул окно и удивленно уставился на нехило разукрашенное лицо друга. Ссадина на брови выглядела откровенно не очень и уже подлилась уродливым синяком, а на губе запеклась корочка из крови. — Мих, ты… Ты как тут? Что с тобой случилось? — спустя недолгое оценивающе-шокированное молчание, наконец обрел дар речи Андрей. — Да это, емое… — почесал затылок Миха, переводя взгляд куда-то вниз, — перекантоваться где-то надо сегодня. Сначала на репточку поперся к пацанам, а там сегодня никого. Вот и пошел, куда глаза глядят, а ноги сами сюда привели, понимаешь, да? — Миха попытался улыбнуться, видимо забыв про расквашенную губу, и тут же поплатился за это, скривившись от боли. — Видать вспомнил, как мы с тобой тогда еще, как только познакомились, вечером к тебе сюда дошли… — Ладно, это понятно… — Андрей вновь окинул взволнованным взглядом искаженное болью лицо друг. — А разукрасил-то тебя кто так? — Это я… подрался, — Миха резко поменялся в лице и как-то сник даже, что ему было не свойственно. — Не важно, на самом деле, Андрюх… ты это, скажи лучше, пустишь переночевать? Я это, на самом деле, и на полу могу, если че… — Ага, на коврике у двери еще скажи. — Андрей уже привычным жестом-реакцией на все Михины бредовые идеи закатил глаза. — Слушай, ну сосед у меня съехал уже месяц как, так что койка свободна. Главное, чтобы коменда сегодня не ходила… Залезть сможешь? Горшенев тут же стянул с плеча многострадальную гитару и бережно передал ее другу в руки. А сам уперся руками в раму и уже через мгновение подтянулся, перекидывая длинные ноги через подоконник и спрыгивая на пол комнаты. Поврежденная рука вновь заныла, а перед глазами вдруг опять заплясали разноцветные круги и голова чуть закружилась, но виду Миша не подал, облокотившись на стену в качестве опоры. Как только зрение вернулось в подобие нормы, Горшенев принялся глазеть по сторонам. А комната представляла собой абсолютно каноничное общажное нечто. Две старенькие кровати, письменный стол между ними, который был завален нотами, кружками с недопитым чаем и открытыми пачками из-под чипсов и всякой подобной спасающей голодных студентов быстрой гадостью. Но Мишин взгляд сразу зацепился за ворох разнообразных эскизов и всевозможных красок с карандашами, коими была закидана, очевидно, Андреева кровать. А еще Горшенев сразу же заприметил обилие плакатов и разных скетчей на стене около этой самой кровати. Ему даже стало немного завидно: вот это разнообразие, а ему за единственный плакат с Вишесом чуть голову отец не откусил. Парень заинтересованно подошел поближе рассмотреть все это великолепие и с удивлением обнаружил, что плакаты всяких знаменитых рокеров перемежаются рисунками с персонажами, что очень уж сильно смахивали на них с Андрюхой. Эти Горшок с Князем на каждом скетче были в каком-то сказочном мире, и сами выглядели немного как мультяшные персонажи. Вот на одной картинке они представали в образе менестрелей, на другой — спасали принцессу от дракона. Миха настолько залип, рассматривая эти разнообразные яркие сюжеты, что не заметил подошедшего сзади друга. Тот положил Мишке руку на плечо и сам удивился оттого, как парень вдруг резко дернулся и увернулся от прикосновения. — Мих, ты чего шугаешься так? — Андрей выставил руки перед собой в примиряющем жесте, обозначая дистанцию. — Бля, Андрюха! А ты че так пугаешь, блин? — Миша неосознанно вздрогнул всем телом, но тут же постарался вернуть контроль над собой. Что-то с другом было явно не то, даже не беря во внимание очевидные побои. Андрей уже успел за недолгие несколько месяцев знакомства повидать Миху и разукрашенным после потасовок с местной гопотой, и пьяным, и в задумчиво-апатичном настроении. Но прикосновений тот никогда не сторонился, а наоборот чаще всего сам лип, как огромный дворовый кот, скучающий по ласке. А после той ночевки на крыше для них с Андреем вообще стало чем-то естественным касаться друг друга намного чаще и сидеть-лежать в обнимку на ободранном диванчике в студии во время обсуждения текста или музыки для очередной песни. Да и все в группе к этому уже привыкли, и даже иногда просили именно Андрея «успокоить своего бешеного», когда Миха приходил в не лучшем расположении духа и начинал душнить или устраивать сцены. — Мих, что случилось? Ты сам не свой какой-то. Ну, кто тебя так? — Андрей медленно протянул руку к горшеневскому лицу, как бы спрашивая разрешения. Увидев, что Мишка вроде как больше не дергается, Князев осторожно взял его за подбородок, заодно проверяя, все ли в порядке с челюстью, и немного приподнял голову на свет, чтобы лучше рассмотреть масштаб катастрофы. — Да это, на самом деле… — всё-таки собрался с силами Миша, — с отцом посрался. Приперся, опять начал свои порядки задвигать, плакат содрал, гитару вон грозился выкинуть… Горшок напоминал сейчас обиженного подростка, который искренне не понимал, по какому поводу на него опять наорали родители. И хоть он и гордый, виду не подаст, что его что-то может реально задеть, но Андрюхе почему-то врать не хотелось. Да и смысла не было, тот все равно, зараза проницательная, добьется своего, даже ничего особо не расспрашивая. — Так это такие вот воспитательные меры у него? М-да… Андрею Мишку искренне жаль стало. У него в семье, конечно, тоже не все сказочно и безупречно было, но до рукоприкладства мать никогда не доходила. Хоть она и прекрасно знала, как надавить морально, но это все же другое. А уж с насилием с мужской стороны он и вовсе не сталкивался — отец на него руку никогда не поднимал, а в драки Андрей предпочитал особо не ввязываться, решая споры в основном словами. Конечно, несколько раз в детстве ему все же прилетало от особо настойчивых сверстников, но быстро бегать Андрею понравилось больше, чем получать по голове. Оглянув еще раз друга, Князев понял, что без аптечки тут не обойтись. Он усадил Миху на кровать и начал шарить по тумбочкам на предмет чего-то отдаленно похожего на медикаменты. Наконец, все-таки достав остатки пластыря, перекись и йод, Андрей сел напротив Горшка и стал оглядывать фронт работы. Ссадина на брови выглядела достаточно устрашающе, и приличный синяк вокруг нее не внушал доверия. И разбитая губа явно причиняла парню некий дискомфорт. Смочив ватный диск перекисью, Андрей на пробу прикоснулся к ссадине, как тут же Миха дернулся из-под руки и зашипел. — Е-мое, Андрюха, бля! Больно же, — Горшок отстранил андрееву руку и неосознанно стал закрывать лоб своей ладонью. Парень напоминал сейчас большого обиженного ребенка. Ну или пса шелудивого, правда с глазами каким-то слишком по-человечески грустными. Андрей вздохнул, осознав, что сейчас придется применять все свои педагогические способности. А педагог из него, на самом деле, был не очень. — Мишка, ну что ты как маленький, в самом деле? Надо обработать, иначе заразу какую подцепишь, только хуже будет. Что тебе, родители в детстве ссадины йодом не мазали? Горшка на этой фразе аж передернуло, и он, как всегда, завелся с пол-оборота. — А тебе какая разница, е-мое, что мне там мазали, Андрюх? Нашелся Ай-Болит тут, блин. Нечего возиться со мной, дай сюда вообще эту штуку, — Миха резко выхватил из рук друга бутылек с йодом, — сам все сделаю, руки-ноги пока на месте, понимаешь, да? Андрей, скрестив руки на груди, только скептично наблюдал за тщетными попытками друга прикоснуться к поврежденной коже, не зашипев от боли. Но его терпение закончилось, когда Миха начал со злостью трясти бутыль с йодом, пытаясь вылить остатки на вату. Еще немного — и в содержимом пузырька оказалась бы вся Андреева кровать. — Блять, Горшок! — Князев довольно грубым жестом, не терпящим пререканий, отобрал у того йод. — Прекрати выебываться и дай тебе помочь нормально, щас весь плед мне засрешь! На Миху, очевидно, это подействовало как нехилая отрезвляющая пощечина. Он достаточно редко с момента их первой встречи видел друга на эмоциях — тот отлично умел владеть собой и единственный из их компании более-менее следил за речью и поведением. Но когда Андрея что-то (или, чаще всего, кто-то) выводил из себя, от интеллигентной и вежливой маски не оставалось и следа. Если Андрею было нужно настоять на своем, он пер напролом, как танк. И Горшок, на удивление, каким-то святым образом под воздействием такого Князя очень быстро терял свой запал и прекращал выебываться демонстрировать свой неугомонный характер. Вот и сейчас он своими огромными удивленными глазами наблюдал за тем, как Андрей вновь смачивает ватный диск темной жидкостью и подносит к его лицу. — Вот только дернись сейчас мне, — Андрей пристально смотрел другу в глаза и звучал весьма угрожающе, когда прикладывал вату к ссадинам. И Миша действительно больше не дергался, вот только больно все равно было, так что парень еле слышно застонал и зажмурился. Да так, что в уголках глаз скопилась влага. Но уже спустя мгновение вата была убрана от многострадального лба и губ, и Горшенев почувствовал теплое дыхание совсем рядом с собой. Он приоткрыл глаза и увидел лицо друга. Непозволительно близко. Как на это реагировать, Миха придумать не успел, так как мгновение спустя на рану на лбу еще раз осторожно подули и тут же залепили ее пластырем. — Ну, а с губой терпеть придется, пока сама не заживет, пластырь на нее особо не налепишь, — Андрей придирчиво еще раз осмотрел рану и отстранился. — Андрюх, это… дергаться уже можно? У меня… нос чешется, е-мое, — чуть сконфужено пробормотал парень и мысленно перекрестился возобновленной безопасной дистанции. Он вдруг почувствовал, как температура в комнате будто повысилась на несколько градусов. И давно ли на него так влияют невинные дружеские прикосновения? Андрей на это ничего не ответил, лишь вновь закатив глаза, но уже без раздражения. Пока друг приходил в себя после страшной процедуры, Князев пошел на кухню в поисках чего-то съестного. Нарыв остатки колбасы, сыра и хлеб, а также пачку замороженных пельменей, Андрей со всем этим великолепием поспешил к Михе. Застал он друга за разглядыванием своей тетради, опрометчиво оставленной на кровати в раскрытом виде. Андрей как раз занимался написанием нового текста, пока Миха его не прервал своим фееричный появлением. — Уставшим путником войду в твою я спальню… Без приглашения, тайком, без лишних слов… — Горшенев увлеченно зачитывал строки, пытаясь их сразу уложить на какой-никакой музыкальный мотив. За этой работой он даже не заметил вошедшего Князя и опять чуть было не шуганулся его, но быстро расслабился. Все-таки ему уже дали понять, что здесь, кажется, безопасно. Но Андрея все еще беспокоила сегодняшняя излишняя дерганность друга. Поэтому он даже не стал возмущаться взятой без спроса тетради. Сам виноват — оставил фактически кусок мяса перед голодным зверем. Да и если по-честному, работал Князев над всем этим, чтобы все равно рано или поздно показать Горшку. А тот уже отсеет «попсу», как он называл все, что не вкладывалось в его представление о концепции их группы, и вместе они доработают действительно годные тексты. — На вот, приложи к губе. Зубы оставшиеся хоть целы? — Андрей кинул в Миху пачкой ледяных пельменей, отвлекая того от бесстыдного разглядывания потрепанных страниц. — Дюх, это оно! — проигнорировал вопрос тот, — это прям хорошо, понимаешь, да? — Миша звучал настолько воодушевленно, а в глазах появлялся привычный огонь, что у Андрея сразу как-то от сердца отлегло. Значит, все с другом в порядке будет. — Я бы прям щас тему накидал, да только… — Горшенев вдруг смутился, — ну, это… никто не сбежится сюда, кровь из ушей не пойдет от моих завываний? Вы ж тут эти, профессионалы типа, е-мое… Андрею было забавно наблюдать за резкой переменой в настрое друга. Это было даже по-своему мило: вот этот высоченный лохматый панк в рокерском одеянии с вроде как устрашающим беззубым оскалом в миг мог превратиться в очень простого «своего в доску» Мишку с абсолютно человеческими эмоциями. В этих контрастах и был он весь. — Да не парься, никого нет здесь кроме нас сегодня. Ну и вахтерши, да она от своих сериалов разве оторвется. А звуки тут и похуже бывают, когда я новое произведение разбираю, уж поверь — усмехнулся Андрей и потянулся за гитарой, расчехляя ее и чуть подстраивая. Справедливости ради, никакие манипуляции с этим инструментом Миха никому не доверял. А Андрей и разрешения не особо спрашивал. Князев довольно усмехнулся, наблюдая, как Горшенев увлеченно вглядывался в текст, очевидно уже складывая мотив в голове. — Сюда бы еще скрипку… вот эту тему я прям слышу, понимаешь, да? Вот уж чего-чего, а этого Андрей совершенно не ожидал услышать от друга. Это точно он, ярый противник попсы и всяких новомодных веяний, типа рок-концертов с симфоническим оркестром, про скрипку говорит? Да, все-таки, очевидно, не зря Князев взялся за образование тру-панка по части классической музыки: вместе они увлеченно слушали разных великих композиторов вперемешку с любимыми панк-группами Горшка, и тот даже пару раз отметил, что особо ему понравились мелодии Моцарта и Прокофьева, чем в очередной раз удивил Андрея. — Скрипка… — задумчиво протянул Андрей. — Это точно ты говоришь, Мих? Но вообще… Есть у меня тут одна подруга, Машка. Мы с ней в ансамбле много играем. Толковая девчонка! Позову ее как-нибудь на репетицию. — Во, Княже, это уже тема! — радостно ответил Миха и в порыве чувств резко подскочил с кровати. Только вот от неаккуратного движения перед глазами вдруг заплясали яркие вспышки, а в ушах появился какой-то противный подозрительный шум. Тело стало слишком тяжелым, а ноги наоборот ватными. Горшенев еле как поднес руки к лицу — те совсем не слушались — помассировать глаза, чтобы хоть как-то отогнать наваждение. И тут как из-под слоя воды донесся знакомый очень взволнованный голос. — Миха… Мишка! Что с тобой? Ты как? Блять… Тише, держись за меня… Давай-ка уложим тебя. Горшенев почувствовал хватку уверенных рук, и как тут же его потянули вниз, на кровать. Он резко вздрогнул всем телом — это было неосознанно, видимо, сработал рефлекс. Но все же Андреевы руки не скинул и позволил себя усадить. — Давай, Мишка, ну помоги мне немного… — Князев звучал очень напуганно и немного растерянно. — Вот, облокотись пока на подушку хотя бы. Блять, только не отрубайся, Мих! Черт, почему ты такой бледный… Горшенев все еще плавал где-то между сном и явью, как почувствовал сначала аккуратные, а потом более ощутимые похлопывания по щекам. Он тут же завозился, норовя уйти от настойчивых рук, и кажется, это помогло ему не ускользнуть полностью из реальности. Андрей же явно был в полной растерянности и судорожно пытался наскрести в аптечке хоть что-то, что могло бы помочь другу прийти в себя. Когда туман перед глазами немного рассеялся, а комната перестала ходить ходуном, Миха смог сфокусировать взгляд на Князе. Тот был почему-то снова непозволительно близко к его лицу, вдруг потянулся к нему рукой и, пока Миша не успел ничего сообразить, провел под носом пальцем, вымазанном в чём-то с пробивающим до слез эвкалиптовым ароматом. — Княже… бля, ты че творишь, е-мое? — даже в таком состоянии Горшок умудрялся хорохориться и не упускал попыток вялой борьбы с руками друга. — Тихо ты, подожди, не дергайся, — Андрей терпеливо перехватил руки Горшка и уложил их обратно. — Нашатыря нет, я подумал, может это хоть поможет… Это эвкалиптовое масло, мне мать так делала, когда я в детстве сознание терял… сейчас легче станет. Князев каким-то очень заботливым, но уверенным жестом заправил другу за ухо отросшие волосы и легонько щелкнул того по носу, как ребенка. Миха смотрел на него все еще мутным, но очень пронзительным взглядом. Как будто пытался найти в глазах напротив ответы на все незаданные вопросы. Во взгляде Андрея же читалось неприкрытое волнение и даже страх за друга. Но вместе с тем и какая-то огромная всепоглощающая нежность и трепет. И это передавалось в мягких, почти невесомых прикосновениях. Миша только сейчас заметил, что на его руке сверху лежит рука Андрея и легонько успокаивающе поглаживает. И отталкивать от себя, защищаться от ненавязчивых касаний сейчас, на удивление, парню уже не хотелось. Не то, чтобы он был нетактильным — как раз скорее-таки наоборот. Но в его семье проявления чувств были, мягко говоря, не особо приняты, и Мишке лишь украдкой иногда удавалось полежать у мамы на коленях да потискать младшего брата, естественно, пока отца не было дома. Последний же «телячьих нежностей» не переносил и считал, что мужик должен быть мужиком, а не лезть обниматься и все прочее. Хотя и сам Миша к отцу лишний раз подходить не решался — он ведь знал, что эти руки далеко не мамины, и скорее от них отхватишь крепких тумаков, чем хоть что-то отдаленно похожее на нежность. Но сейчас Миша наконец позволил себе расслабиться и отпустить ситуацию, впервые за долгое время. Он чувствовал: о нем, вроде как, заботятся, его не оттолкнут, не пристыдят за проявление слабости. Да и слабости ли? Просто каждому иногда нужно, чтобы к нему проявили хоть мало-мальское тепло и ласку. Андрей, заметив, что друга стало все больше развозить от незатейливых прикосновений, положил себе на колено подушку и потянул того на себя. — Мишка, давай, ложись… Вот так, — теперь голова Горшенева оказалась на коленях Андрея, а длинные ноги заботливо уложены на кровать и закутаны в плед. Горшок почувствовал, как его многострадальную голову начали массировать умелые пальцы друга, посылая волны спокойствия и наслаждения по всему телу. Подобное парень позволял с собой проделывать только маме, когда очень уставал или был чем-то сильно расстроен. И, естественно, никому видеть это было не положено. И сейчас от осознания этой мысли Мише даже как-то неловко стало. Он снова попытался отстранить руки друга, но тот лишь ловко перехватил их и уложил обратно. Мол, не рыпайся, я лучше знаю. Пульсирующая боль в голове, донимающая парня весь день после потасовки, на удивление начала понемногу стихать. А когда Андреевы руки вдруг стали массировать тому уши, Миха совсем поплыл. К прикосновениям хотелось ластиться, и еще немного — парень бы натурально замурчал как огромный бездомный кот, дорвавшийся до человеческой ласки. «Какой же чувствительный» — отметил про себя Андрей, видя, как на лице полусонного Миши застыла блаженная улыбка. И было в этом мгновении что-то очень хрупкое и даже интимное. Андрей вдруг подумал, что вот так сидел бы в этой комнате с Михой на своих коленях, гладя того по голове, и больше, в принципе, ничего ему в жизни и не нужно. И тут же сам ужаснулся своим мыслям, стыдливо отгоняя их подальше. — Княже… — подал голос Миха. Не спал все-таки, но глаз не открывал. — Ты это… спасибо, короче. Ну, что не прогнал, что возишься со мной вот. Ты прости, я щас полежу еще пять минут и свалю с койки твоей… Ты не должен, ну это всё, на самом деле, это я… Андрей со вздохом переместил одну руку с головы на губы Михи, прерывая этот поток бессвязных мыслей. Тот явно оторопел от такого внезапного жеста, но замолчал. — Миха, прекращай это. За что ты извиняешься? Я же вижу, тебе плохо, а ты все храбришься. Лежи уже спокойно и позволь хоть как-то о тебе позаботиться. — Андрей говорил с ним сейчас в аккурат как с несмышленым ребенком. — Ты не понимаешь, Дюх, — Горшенев все-таки убрал руку друга от лица, но выпускать из своей не спешил — цеплялся. — Со мной так только муся в детстве возилась, когда я болел. На коленки клала и по голове чухала… А батя, он… — Миша тяжело вздохнул, — он… говорил, мужиком надо быть, и чтоб сопли не распускал как баба, е-мое… — парень перешел на сдавленный шепот, борясь с ломающимся голосом. — И сегодня он… Орал, что я ничего не добьюсь, сопьюсь под забором, гитару грозился выкинуть. Блять, не могу… — Голос все-таки сорвался, а Миха еще сильнее вцепился в Андрееву ладонь. — Я так испугался, Дюш. Не за себя, на самом деле, за мусю, за брата… А что, если бы он… Развить мысль и накрутить себя еще больше Мише не дали. Андрей уверенно притянул к себе в крепкие объятия, продолжая поглаживать по голове и позволив чуть ли не уткнуться носом в живот. Спрятал. — Мишка. — Андрей говорил очень вкрадчиво, почти шепотом, чтобы не спугнуть хрупкое доверие, установившееся между ними в эту секунду. — Послушай меня сейчас, только не перебивай, хорошо? — ответом послужило лишь тихое сопение. — Ты… ты замечательный. Прекрасный, самый лучший, правда. Ты даже не знаешь, какой ты. Если бы ты мог посмотреть на себя со стороны… — Князев на секунду задумался и продолжил, — ты ведь видел рисунки мои, стихи? Так вот, Мих, это все ты! Ты моя муза, если хочешь… Тут Миша встрепенулся, но его только сильнее прижали к себе. — А отец твой, бля… — начал Князев, но осекся, думая, как бы подобрать слова без мата. — Не прав он, короче, Мишк. Но не в тебе это дело совсем. Ты просто другой, ты творческий, не можешь по уставу жить, тебе свобода нужна. Знаешь, в нашу первую встречу ты меня покорил своей непосредственностью. Я за целый год таких как ты не встречал. А потом крыша эта еще… Я бы никогда ни с кем не решился на такое, веришь? Но ты удивительный, и скоро все это узнают, и отец твой еще дураком себя признает… Ты главное не молчи, Мих, ладно? Когда плохо, когда больно. Приходи. Вместе-то оно легче будет… На этих словах Горшенев уже совсем позорно, как ему показалось, всхлипнул, и завозился в руках друга, стараясь подняться и отпрянуть. Но Андрей лишь удобнее перехватил и продолжил настойчиво держать в крепком кольце рук — откуда столько силы у него вдруг появилось? И внешней, и внутренней. — Зачем ты это, Дюх, е-мое… — сбивчиво пробормотал Миха, но уже не вырывался, — ты уйдешь потом, и мне придется опять… я знаю, все уходили. Я один уже привык, на самом деле, так спокойнее… Андрей ощутил фантомную боль от этого тихого признания. Боже, что такого этому смешливому трогательному парню довелось пережить, что он так рассуждал в свои, кажется, двадцать с небольшим? Несколько секунд они сидели просто молча, и Андрей чуть ли не баюкал друга в своих руках. А тот, на удивление, не отстранялся, лишь шумно дышал, стараясь совладать с так невовремя пронявшими его эмоциями. Это ведь проявление слабости. А ему нельзя, он не может. За столько лет отучил себя уже. Но почему-то перед этим обнимающим, успокаивающим, крепко держащим в своих руках человеком в кои-то веки не хотелось прятаться под клоунской маской разгильдяя, у которого нет никаких проблем в жизни. Миша потихоньку расслаблялся, еще с опаской, но отпускал себя. Чувствовал, что если даже накроет — его сейчас удержат. Поймают, подстрахуют. Что он, вроде как, теперь не один. И в подтверждение этих мыслей, Андрей вдруг серьезно посмотрел в черные омуты друга, которые блестели от скопившейся влаги и будто стали еще ярче. И решительно произнес: — Миха. Ты не один. Понимаешь, да? — Андрей серьезно заглянул тому в глаза и, не удержавшись, провел тыльной стороной ладони по щеке, заправив непослушные лохмы за ухо. — Я с тобой буду. И никуда не уйду. Миха на секунду прикрыл глаза и потянулся за лаской, прямо как большой котяра. От Князева сейчас веяло такой уверенностью и непоколебимостью в собственных словах, что Миха сильно удивился, вспоминая того зашуганного паренька в консерваторском классе, рыдающего перед экзаменом. А теперь Андрей казался Мише таким взрослым, понимающим, знающим жизнь, умеющим заботиться. Горшенев вдруг почувствовал себя рядом с таким Андреем нерадивым подростком, обиженным на весь мир. Но сейчас его, вроде как, готовы были по-настоящему выслушать и принять. И Мише очень хотелось бы в это поверить, выстроить этот мостик доверия к людям. Или для начала хотя бы к одному человеку, который точно больше всех этого заслуживает. С которым он, кажется, в безопасности. — Мих, ты знаешь на кого похож? — Андрей явно улыбался, и это слышалось в интонации. — На кота. Знаешь, большого такого котяру, дворового, как в «Том и Джерри», помнишь? Ну, который по помойкам шарился… Миша на эту реплику вдруг больно ткнул Андрея под ребра, но тот лишь засмеялся над собственным забавным сравнением. И продолжил чухать парня по голове, как бы гладил настоящего кота за ушами. Миша от удовольствия снова поплыл, «еще немного — и замурчал бы, как самый настоящий кот», — со смешком подумал Андрей. — Ну вот, совсем другое дело. Тебе улыбаться идет, Мих, улыбайся чаще, — продолжая легонько перебирать волосы того, проговорил Князев. Но Миша на этих словах вдруг снова как-то нехорошо посерьезнел, и улыбка тут же сошла на нет. — Издеваешься что ли? — Чего? Почему это? Я серьезно… Но тут Андрей понял, почему его слова воспринялись другом неправильно. Конечно, счесть «за красивую улыбку» рот с выбитыми передними зубами и торчащими как у вампира клыками мог только Князев. Но он совершенно искренне считал, что улыбка друга по-своему мила и обаятельна. В ней было что-то притягивающее взгляд, и речь далеко не об отсутствии зубов. Просто когда Горшенев улыбался и переставал корчить злобные гримасы, он тут же превращался из грозного и страшного Горшка-анархиста в «своего в доску» очень добродушного Мишку. Он весь как-то сразу преображался, а глаза зажигались теплым ярким огоньком. Не сжигающим все на своем пути, а согревающим в самые жуткие холода. И Андрей даже удивлялся, как в одном человеке могут уживаться две такие совершенно противоположные энергии? Но определенно, этот самый улыбчивый Мишка Князеву, кажется, уже стал безумно дорог. — Мишка, ну правда, я серьезно говорю… У тебя улыбка такая… добрая, — растерял разом все слова Андрей, но все-таки выкрутился и тут же решил сменить тему. Да и интерес взял верх над чувством такта. — А что у тебя вообще с зубами случилось? Я еще ведь тогда, с первой встречи хотел спросить всё, да никак повода не было… — А сейчас вдруг появился, да, Княже? — пробурчал Миха, но уже только для вида. — Да ладно, е-мое, дебильная история была, на самом деле. Я ж это, в детстве совсем не панком был, понимаешь, да? Брюки со стрелками носил, молчал, особо ни с кем не общался. Мусю этим пугал даже, рисовал вон много херню всякую на уроках… А потом захотел впечатление произвести на парней дворовых, вроде как. Они все подтягиваться стали, кто больше, а я дурак, ё-мое, решил выпендриться и на спор за турник зацепился… зубами. Ну и вот так оно, как-то… Кровищи потом было, конечно, все перепугались. А мне смешно — сижу, лыблюсь, шок наверное болевой был… Андрей с этой истории немного выпал. Он подозревал, конечно, что детство у Михи веселым и травматичным во всех смыслах слова было, но чтоб настолько… — Жесть, Миха… А что же родители твои? Это же, ну, не нормально… Горшенев лишь как-то горько усмехнулся и отвернулся от Андрея, перебираясь на другую половину кровати, чтобы не дать возможности тому прочитать эмоции на своем лице. — Знаешь, я ведь хотел в детстве, как батя быть, на самом деле… — начал Миша, — военным, все дела, е-мое… Да вот только у него все четко было, по полочкам, а у меня — совсем нет. А уж после того, как я с бабушкой пожил, совсем мы друг друга понимать перестали. Я все молчал, в свои миры уходил, картинки рисовал всякие, за которые меня учителя отчитывали каждый день. А потом я услышал, как батя на мусю орет, говорит, что дебила родила, и место мне в интернате для умственно отсталых… Тут рассказ парня оборвался, и Андрей почувствовал, как друга рядом нехорошо потряхивает. На свой страх и риск Князев вновь придвинулся к нему и, как бы спрашивая разрешения, тихонько погладил по спине. И очень удивился, когда Миша не отстранился, а наоборот вдруг одним резким движением подался к Андрею в объятия, утыкаясь носом куда-то в солнечное сплетение. Он явно еле сдерживал слезы, но до последнего все еще не позволял себе слабости. — Мишка… отпусти, позволь себе… Это ничего, это пройдет, надо только выпустить… я же с тобой буду… — Андрей шептал тому ласковые слова, утешая и продолжая крепко прижимать к себе и поглаживать по спине. Он по себе знал, как иногда сложно бывает выпустить эмоции, особенно, когда подавляешь их в себе столько времени. И как страшно бывает, когда эта плотина внутри дает трещину и грозится прорваться. В такие моменты самое важное, чтобы рядом был кто-то, что сможет удержать тебя, как якорь. И Андрей готов был стать этим якорем для Миши. И Миша наконец отпустил. Из груди сначала вырывались задушенные всхлипы, но совсем скоро превратились уже в настоящие горькие рыдания. Андрей почувствовал, как его рубашка стремительно намокает, а плечи друга беспорядочно колотит дрожь. Князев лишь крепче сжимал Мишу в объятиях, показывая, что он рядом и на него можно положиться. Сердце Князева сжималось при виде такого вдруг хрупкого и трогательного Горшенева, который жался и цеплялся сейчас за андреевы руки, как за спасительный круг. В груди Князя разливалось какое-то тепло и трепет по отношению к бедовому парню в его объятиях. Вот он, больше не хорохорится, не вырывается, не дерется. Доверяет. Позволяет себе слабость, кажется, уже смертельно устав от бесконечных попыток казаться всеобщим клоуном и пуленепробиваемым панком без чувств. Но как же Андрею было больно за друга, как бы ему хотелось, чтобы Мишка хоть на долю секунды действительно посмотрел на себя его глазами. Тогда бы он, может, понял, какой он необыкновенный и замечательный. Он ведь правда для Князева был кем-то невероятным, очень умным и талантливым. Да Андро в своих консовских кругах ни разу не встречал кого-то настолько музыкального и восприимчивого! Конечно, некоторых знаний Мише недоставало, но они усиленно работали над этим. Но что касалось идей и концепций — тут Горшеневу равных не было. Андрей даже иногда подумывал, что перед ним будущий гений, настолько мышление парня было уникальным и свободным от шаблонов. И Андрей почти сразу, еще при первой встрече раскусил, что образ, который Горшок хочет транслировать — ничто иное, как защитная реакция. Вот для всех он устрашающий рокер в боевом раскрасе, кожанке и цепях, но наедине со своими друзьями и близкими людьми — добрейшей души человек, очень тактильный, ласковый и отзывчивый. И ему тоже иногда нужна поддержка и крепкие объятия. Только видимо Мишка еще с детства благодаря отцовской муштре понял, что показывать кому-либо эту часть себя ничем хорошим не закончится. И Андрей, кажется, сам того не понимая, стал первым за долгое время, перед кем Горшенев так открылся. — Мишка, мне правда жаль, что, ну… что вот так все… Это ужасно несправедливо, и никто не заслуживает такого отношения. — Мишка понемногу затихал, но Андрей продолжал поглаживать парня по голове, по щекам, стирая слезы, все так же крепко прижимая к себе. Уже просек, что эти нехитрые манипуляции на друга действуют как успокоительное. — Но ты теперь не один, правда. Парни в группе, я… ты нам нужен очень, Мих. Да даже мои сокурсники уже спрашивают иногда, где ты, мол давно не было… Ты ведь даже не представляешь, как за несколько минут любого влюбить в себя можешь своими песнями, улыбкой беззубой, огнем в глазах… — тут Андрей осекся, поняв, что явно лишнего сболтнул. Он ведь, по правде говоря, первым вмазался в друга по уши, еще с той злосчастной встречи в консе. Как взглянул в эти глаза, так и пропал. Но признаться в этом даже себе самому, не то что Михе, казалось смерти подобным. Андрей ведь никогда о чем-то подобном не думал с представителем своего пола. Девчонки, у него, конечно, были — все-таки парень красивый, умный, талантливый — но чтобы по-настоящему в кого-то влюбиться… такого пока что Князев не пережил. И вот тут-то чувства его как обухом по голове: и не к какой-нибудь тонкой звонкой интеллигентной красотке-сокурснице, а к совершенно нелепому долговязому вечно растрепанному парню с хищным оскалом, но самыми добрыми в мире глазами. А сейчас, видя Мишку таким настоящим и вроде как открывшим перед ним одним душу, совсем уже не отдавал отчет своим словам. — Спасибо, Дюх, правда… — Горшенев почти успокоился, но голос все еще подрагивал. — Ты прости, что я тут это, сырость развёл, е-мое… Просто эта черная дыра иногда, ну внутри меня, понимаешь, да? — Миха крепче уцепился за руку, — Она иногда разрастается и… больно, короче. И заткнуть ее ничем не получается, на самом деле, я ведь пробовал… Андрей боялся представить, что же друг успел попробовать, но мысли на этот счет были не очень радужные. — Мих, послушай меня сейчас. — вкрадчиво начал Андрей, в очередной раз уже привычным жестом накрывая руки друга своими. — Давай договоримся. Когда больно, когда плохо, когда эта штука внутри тебя, ну… беснуется, короче. Ты лучше это, мне расскажи, ребятам… Мы придумаем, что делать, Мих, вместе справимся со всем. Горшенев вдруг выпутался из объятий и решительно посмотрел на Князева. Лицо его вновь было непозволительно близко, а карие глаза в сумрачном свете казались совсем демонически-черными. — Андро, я употреблял. И резался. Нарик я. И еще и неуравновешенный. Понял, да? — с какой-то злостью (на самого себя?) произнес Миша. — Нечего тебе с таким, как я, возиться. У тебя будущее нормальное, ты талантливый и вообще, е-мое, найдешь себе нормальную компанию, девчонку… Андрей уже никак не реагировал на поток бессвязного бреда, на подкорке крутилась лишь одна мысль огромными красными буквами: употреблял и резался. То есть, его Мишке было настолько невыносимо плохо, что он… «Сейчас или никогда», — подумал Князев. Нельзя больше допустить, чтобы друг вновь почувствовал себя настолько несчастными чтобы заниматься саморазрушением. Теперь Андрей навсегда в ответе за доверившегося ему человека. Эта странная ночь, эти откровения, такой уязвимый Миша — все действовало на самого Князева как наркотик. Иначе он не мог оправдать то, что сейчас все-таки решился, крепко зажмурив глаза, податься к другу (а другу ли теперь?) еще ближе и заткнуть ничего не понимающего Горшенева поцелуем. Это было мимолетное прикосновение губ к губам, простое и целомудренное, без какого-либо подтекста. В него Андрей постарался вложить все то, что не мог выразить словами: как Мишка стал ему дорог, какой он прекрасный в его глазах, как ему жаль, что тот настолько страдает, что давит эту боль в веществах и самоповреждении и ненавидит себя за это. Почувствовав, что Миша совсем замер, как будто даже не дышал, Андрей отстранился и уже приготовился к тяжелому удару или матерной тираде в свою сторону. Но ничего подобного не последовало. Единственное, что заметил Князев — широко распахнутые в удивлении и даже непонимании глаза друга. — Ты… ты это… зачем? — он явно боролся с собой, пытаясь дышать нормально, а не как выброшенная на берег рыба, — это шутка такая? Князь, отвечай, ты постебаться надо мной решил что ли? — Миша срывался на полушепот, всё-таки задыхаясь от переполняющих его эмоций. Андрей откровенно удивился такой реакции: то есть, Горшок не собирался с ним драться и оскорблять, но он не верил, что его могут поцеловать просто так? Не на спор, не в шутку, а от чистого сердца? — Мишка, ты дурак? Какая шутка? — Андрей слабо встряхнул того за плечи и вновь заглянул в покрасневшие блестящие глаза. — По-твоему я в шутку парня целовать полезу? — Андрей еле сдерживался, чтобы не повысить на того голос. Свои беснующиеся эмоции тоже прятать уже не получалось. Но он все-таки собрался с мыслями и на выдохе выдал, — Нравишься ты мне, вот и все шутки… — То есть как, нравлюсь? — опешил Горшенев, — прям вот так, е-мое, как девчонка что ли? Или в смысле… Блять, Андро, я не понимаю нихера, — Миша выглядел сейчас до того растерянным и трогательным, что Андрею захотелось еще раз прильнуть к губам того, успокоить, доказать, что его чувства — совсем не шутка. — Ну вот так, Мишка. Влюбился я в тебя походу, понимаешь, да? — Андрей усмехнулся, поняв, как в этом контексте нелепо звучит любимая другом фраза-паразит. — Андро, ты же не из этих… ну, не педик, е-мое, и я тоже нет… неправильно это все, на самом деле… — Да какая разница, Миха, как это назвать? Ты ж этот, панк-анархист, а вы разве не отрицаете все эти устои дурацкие? Что правильно, что нет, кого любить, кого ненавидеть… — Андрей все-таки завелся и уже переходил на повышенные тона, его нехило потряхивало от напряжения, сердце заходилось быстрым стуком, а дыхание сбивалось. — Ладно, это я дурак, развел тут. Прости, Мих, я пойму, если ты со мной общаться перестанешь теперь… — Князев отстранился и решительно поднялся, очевидно, чтобы выйти хоть в коридор проветриться. Ибо находиться в одной комнате с Горшеневым после такой неловкой сцены казалось чем-то невыносимым. Но тут Князя резко схватили за предплечья и с силой потянули вниз, что тот не удержал равновесия и повалился на друга, полулежащего на кровати. Лица парней вновь оказались почти вплотную друг к другу, дыхание обжигало кожу, и сердцебиение обоих просто зашкаливало. Миша смотрел на Андрея своими черными омутами с таким вызовом и желанием, что тот понял — они оба уже давно в этой бездне, причем с головой. Теперь инициативу перехватил Горшенев и поцеловал Андрея уже по-настоящему, по-взрослому. Это было одновременно трепетно и нежно, но вместе с тем настойчиво и жадно. У Мишки все было так: если он чему-то отдавался, то до конца и с абсолютным фанатизмом. И только когда воздуха явно перестало хватать, парни отстранились друг от друга. Оба тяжело дышали, как после длительной пробежки, но выглядели абсолютнейшим бесстыднейшим образом счастливо. Никто не хотел первым нарушать хрупкую тишину, образовавшуюся меж ними, но Андрей все-таки сполз на свободную половину кровати и улегся лицом прямо напротив Миши. Его расширенные от пережитого удовольствия зрачки сейчас отдавали по истине чем-то мистическим и наркоманским одновременно. — Миш… что мы с этим теперь будем делать? — все-таки решил первым заговорить Андрей, глядя парню в глаза. За окном уже давно стемнело, и лицо Мишки в полумраке было особо красивым. — Не знаю, Дюх. А что делать-то, на самом деле, жить надо… — после недолгого молчаливого обдумывания тихо ответил Горшенев. И сгреб Князева в теплые объятия, позволяя теперь уже ему уткнуться себе куда-то в шею. Сейчас все случившееся ощущалось на удивление донельзя правильным. Андрей потянулся рукой к многострадальной мишкиной голове. Невесомо погладил место ссадины, ласково приговаривая: «у кошки боли, у собачки боли, а у Мишки — не боли». Вспомнил ведь. Но тут Горшенев перехватил руку музыканта и робко, будто спрашивая разрешения, прикоснулся губами к ладони. И в этом жесте было интимности, пожалуй, больше, чем в занятии любовью, так что Андрей совсем замер, боясь нарушить момент. — Мишка… это значит, что мы теперь, ну… — Андрей вдруг засмущался. И такому вдруг ласковому Горшеневу, и собственным мыслям. Как же правильно теперь описать природу их взаимоотношений? — Да, Княже… Теперь ты так просто от меня не отделаешься, понимаешь, да? — игриво прошептал Миха тому прямо в губы. И вновь утянул в нежный поцелуй. Андрей поверить не мог, что все это происходит с ним. Его чувства, кажется, оказались взаимны! От радости, переполнявшей сердце, хотелось закричать и не то смеяться, не то плакать. — Миш, голова не кружится, не тошнит? — все-таки отрываясь от парня, обеспокоено спросил Князев. — Может это, завтра в больничку, вдруг сотряс? — Княже, не суетись, на мне все как на собаке заживает, на самом деле… — улыбчиво отозвался Горшок, возвращаясь к начатому. Руки уже вовсю активно исследовали молодое тело рядом, но тут Миха почувствовал, как его мягко, но настойчиво отстраняют. — Мих, подожди… я это, ну… блин, не могу я так быстро, короче. — Андрей отводил взгляд, откровенно смущаясь, и никак не мог подобрать нужных слов. — Эй, Дюх, ты чего? — Миха попытался заглянуть тому в глаза, усмиряя собственное разыгравшееся желание. — Блин, так ты это… говори, если че, что ли. Я ж с тобой не ради, ну, ты понял, да?.. — Мишка тоже растерялся и пытался подобрать слова, хоть красноречием и не особо отличался. Но попытки Андрея определенно умиляли. Князев продвинулся к Горшеневу еще ближе, уткнулся носом куда-то под ключицы, переплел с ним ноги и накрыл их обоих сверху одеялом. Им обоим наконец было спокойно, тепло и безопасно в объятиях друг друга. — Ладно, просто... Ты мне правда настолько нравишься, Мишк, что я, ну… боюсь всё испортить сейчас, — очень тихо признался Андрей. Его синдром отличника, кажется, распространялся не только на учебу, но и на жизнь в целом. Или просто он действительно впервые встретил кого-то, с кем хотелось все сделать правильно и осознанно, без спешки. Миша лишь крепче прижал того к себе и невесомо поцеловал куда-то в растрепанную макушку. Дал понять, что не будет настаивать ни на чем, чего бы не захотел сам Андрей. — Но если что, ты мне тоже говори обязательно, хорошо? — продолжил Князев уже более уверенно, но все еще не поднимая глаз. — И Мих… вот эта вся тема с наркотиками… ты тоже не молчи, ладно? Если невмоготу совсем будет. Мы что-нибудь придумаем, только вместе надо, понимаешь? Нам теперь совсем нельзя расцепляться. Горшенев слушал сбивчивый шепот рядом и все никак не мог осознать происходящее. Он вдруг почувствовал, как от присутствия этого невероятного человека рядом зияющая дыра внутри вроде потихоньку начала затягиваться. И демоны, ежедневно терзающие его, кажется, отступили несолоно хлебавши, видимо понимая, что ловить тут сейчас нечего. Он донельзя осторожно потрепал Андрея за подбородок, чтобы тот чуть приподнял голову, и потянулся к лицу напротив. Одним взглядом как бы спрашивая: «можно?..», и, прочитав в андреевых глазах робкий утвердительный ответ, вновь накрыл своими губами губы парня. Теперь они целовались медленно, лениво, очень трепетно и осторожно, вкладывая в эти мгновения все невысказанное. И торопиться было некуда: у них ведь вся ночь (вся жизнь?) впереди.

*** В маленькой обшарпанной комнатке в захудалой петербургской общаге на старенькой кровати, переплетаясь руками и ногами неосознанно крепко, спали двое таких на первый взгляд разных юношей. Но кое в чем они были похожи: оба в этот странный вечер обрели что-то бесконечно ценное и значимое. Что-то, что многие ищут всю жизнь и так и не находят. А им вот повезло, на зло. Только бы не потерять теперь… А за окном уже забрезжил рассвет.