Он не был

Он плакал, обжигая щеки горячими слезами. Это ужасно – плакать с утра – но тело не слушалось, связавшийся в груди не так давно ком не позволял заставить себя подняться и чем-то заняться. Все, что он любит, все хобби и увлечения – не хотелось ничего. Он держался каждую ночь, держался предательски крепко, лишь бы не расстраивать друзей, не писать им, как ему грустно и плохо на самом деле, как он хочет выговориться и, наконец, просто все сказать. Не мог. Он достаточно им за все время наплакался. А сказать, что те его понимают и вообще слушать хотят... и не скажешь. Казуха знает, что это и не друзья. Он жмет подушку к груди, зарываясь в нее лицом, и тихо рыдает, не в состоянии побороть пропавшее настроение. Скарамучча приходил к нему почти каждую ночь. Приходил вечером, невольно позволяя выискивать Казухе в этом надежду, хотя с самого начала и намека на какие-либо отношения и описания их отношений, какими они были, нынешних он не подавал. Поэтому Казуха не знал. Не знал, какие их связывают отношения, не знал, любит ли Скара так, по-настоящему, как должны любить друг друга люди. Но знал, что привязался. К тому, от кого и слова о своей жизни не услышишь, ни о работе и увлечениях, ни о круге общения. У Скарамуччи был адрес Казухи, у Казухи одно лишь понимание того, что привязываться, искать в ухудшающейся, разваливающейся с каждыми несколькими метрами дороги их отношений надежду, находить и прятать в глубине души – самое тупое, что он мог сделать. Он делал. Иначе не получалось. Каждый раз Скар курил. Полгода убивал себя душащими сигаретами, вростившими в него привычку с корнями, и Казуха не пытался отговорить. Он занимал его другим, пытался отвлечь, перевести внимание, забрать из пальцев заженную сигарету, выкидывая на балкон, и поцеловать, увлекая в постель. И Казуха думал, что это помогало. Что чай, который он заваривал Скару каждый вечер, что ванная, которую он набирал, действительно могли расслабить. Казуха поздно схватился, что оно перестало. Скарамучча заходил к нему с заженной сигаретой, курил после секса на открытом балконе, уходил с ней же, а если и оставался на ночь, то ни дня не давал Казухе проснуться без окружения горького дыма, исходящего прямо из постели. От Скарамуччи не пахло больше сладким виноградом, он не шутил больше, находя в холодильнике Казухи сладости, что тот их покупает специально для него, не смеялся своим хриплым голосом с рассказов Каэдэхары и больше не улыбался. Той своей улыбкой – едва заметной и легкой, источающей нескрытую усталость, но приятное когда-то тепло. Всего этого не было. Оно кануло, и больше не появлялось. Ни в одну из встреч. Они познакомились полгода назад, нуждавшиеся в том, в ком можно потеряться, в иллюзиях, которые смогут покрыть отчаяние, и, господи, просто друг в друге. Казуха рассказывал ему все. Все о том, что происходит, и многое из того, на что надеется в будущем. Все, что любит и что раздражает. Все. Скарамучча слушал. Слушал молча, часто отвернувшись, в основном выглядя так, словно и не слушает вовсе. Но он отвечал. Комментировал, никогда не задавая вопросы. Он никогда не интересовался. Не спрашивал как дела, чем занимался Казуха между их встречами, какие фильмы и смотрит и что рисует в свободное время. Что он самостоятельно, по собственной инициативе узнал? Казуха любит на спине. И нежно ему нравится больше чем грубо. Казуха не был против. Он рассказывал о себе сам, и пусть ему было нередко грустно, что в его знаниях о Скаре едва не одна пустота, он готов был ждать. Забыть, какого быть счастливым – это случилось тогда с ними обоими. Чтобы понять, что Скарамучче хуево, достаточно было взгляда. Не обязательно долгого и проницательного, понятно было с первой секунды. Казуха никогда на него не давил, несмотря на собственную пустоту внутри, не заполняющуюся до конца короткими посиделками и сексом сразу после них. Никогда не недовольствовался, не просил больше и не намекал. Если бы Скару было нужно, – Казуха уверен – он бы сам и сказал, прямолинейный и не любящий намеки. Скарамучча был вторым человеком в жизни Казухи, который не просил ничего взамен. Он слушал, выслушивал и слышал, Казуха ощущал едва заметный интерес, пусть его и не было видно со стороны. Но разве можно сказать, что Скару было не интересно, если через пару месяцев он мог упомянуть то, что Казуха когда-то рассказывал, что-то незначительное и незапоминающееся? Весь смысл ушел к нему. К Скару. Стоило ему засмеяться в квартире Казухи, привычно хрипло и искренне, злополучные шесть месяцев назад, Казуха в нем потерялся, позволяя себе привязаться. Почувствовать себя счастливым в те секунды, когда Скар реагирует. Чтобы затем болезненно ощутить, как нерезко тот отдаляется. Казуха пытался. Завлечь, оттянуть момент, когда его распластают на кровати и возьмут, сделать что угодно, лишь бы Скарамучча еще хоть раз остался на ночь, чтобы выпил перед сексом с ним чаю, как было всегда до этого, чтобы позволил забрать сигарету, чтобы просто было как раньше. Как раньше не было, и Казуха понял, что быть не могло. Скар больше не смеялся. Не реагировал и не отвечал, возможно, даже осознанно разрезая открытое ему чужое сердце. Казуха разрешал. Он боролся так, как мог. Так, чтобы не давить и не заставлять. Глотал подступавшую к горлу жгучую кровь и улыбался, надеясь, что это поможет, что Скар снова проявит хоть каплю неравнодушия к чему угодно, кроме секса и сигарет. Скар не проявлял. И ушел. Ушел без единственного объяснения, только покинув чужое тело и забираясь обратно в одежду, кинул что-то о том, что так будет лучше. И просто его оставил. Бросил, ощутив, что Казуха ему больше не может помочь. Казуха это понимал. Понимал, не пытаясь вытереть слезы даже спустя полмесяца с последней встречи. С последнего секса и последней выкуренной в этой квартире сигареты, последней иллюзии в разбитом зеркале того, что он не один. Казуха знал, что все время Скар только в нем терялся, пока это не перестало заглушать его боль. Казуха видел. Чувствовал. Не винил. Но плакал. Рыдал, давясь воздухом, не входящим в легкие, отчаянно пытаясь дышать, ощущая, как тело до ужасного сильно пожирает боль, сковывает в кулак и давит, заставляя растечься кровью, как пронизывает затем остатки раскаленным иглами, запирая в духоте четырех сожженных стен. В духоте собственных разбитых надежд и рассыпанных искренностью чувств, когда-то собранных невольно и неосознанно Скарамуччей в аккуратную баночку, протертую им же от горькости и пыли. Казуха не знал, любил ли. Знал только, что был привязан. Но он был счастлив, даже терпя в груди пулю с медленным ядом чужого отношения. Потому что Казуха ждал. Ждал хотя бы единственного намека на то, что хоть долю, жалкую долю секунды, он тоже был Скарамучче когда-то важен.