Об альфа- и омега-самцах

                           — Только омеги-самцы не едят корочки от пиццы... — Хенджин просто это сказал. Возможно, немного не подумал. Но вернуть слова обратно уже было невозможно.       Вот так случайно брошенная фраза на шоу запустила целую цепную реакцию.       Джисон ржал.       Чанбин смущался и грозился разорвать рубашку, чтобы доказать, что он самый альфа-самец из всех.       А Хенджин очень много думал. Вспоминая видео, о котором он говорил, он настолько ушел в себя, что не заметил, как пристально и долго на него смотрели почти что черными глазами, когда сам Хван думал лишь об одном.       — Пришли мне то видео, — Сынмин подсел к нему на диван, пока они ждали, когда все соберутся. — Это не просьба. Я жду.       Хван уставился на Сынмина, который требовательно посмотрел на сжатый в руках телефон и снова взглянул в глаза.       — Я не помню, как оно называется и где оно, — врет. И они оба об этом знают. Но Хенджин уже слишком смущается.       — Тогда скажи мне, почему ты о нем думаешь. Думаешь ведь. Я прав? — Сынмин пододвигается ближе, но не касается, заставляя Хенджина вздрогнуть. Всегда на полутонах. — Давай, малыш. Я жду. Ты думал об альфах и омегах?       Хенджин вновь вздрагивает, услышав обращение, и напряженно выпускает воздух, когда Сынмин проводит ладонью по его спине. Футболка плотная, но и она не спасает от огненности прикосновения.       — Я всё еще жду, Хенджин. Что ты думаешь, когда вспоминаешь об альфах и омегах? — Сынмин лишь мимолетно задерживается ладонью на пояснице, но Хенджина уже будто молния пронзает, и он выпрямляется, стараясь не заерзать на месте. Вокруг так много людей, а то, что он скажет, так смущает.       — Я думал, — дыхания всё же не хватает, потому что он уже чувствует, как всё тело напрягается, а голова слегка кружится, когда он пытается рассказать своему парню о своих тяжелых мыслях последних дней.       — Ну же, — лоб у Сынмина открыт, из-за чего его черты лица более острые под прямыми огненными прядями, а взгляд более цепкий. — Скажи своему альфе, о чем ты думаешь.       Хенджин распахивает глаза, когда Сынмин произносит это. Тихий скулеж срывается с губ. Они никогда об этом не говорили, но это именно то, о чем он думает уже несколько дней. Сынмин читает его, как открытую книгу. Слишком хорошо осведомлен о том, на что и куда давить.       Хван может думать только об этом.       — Я думал... — зубы терзают пухлые губы, потому что всё еще стыдно произнести такое вслух. От смущения горят щеки, но терпеть больше нет сил. — Я думал, каково это — быть омегой. В... в течку...       Хенджин задыхается от волнения и в панике не сводит глаз с абсолютно спокойного лица Сынмина, продолжающего следить за ним. По дернувшемуся вверх уголку губ знает, что тот упивается его реакцией. Сынмин всегда очень жадный до нее.       — Видишь, это было не так сложно, — еще одно короткое прикосновение к плечу и хищная улыбка, от которой у Хвана дрожат колени. Сынмин ошибается. Это было очень сложно. Но еще сложнее — сидеть на месте в нескольких сантиметрах от него. И не касаться. Хван нервно облизывает пересохшие губы и поправляет влажные от пота черные волосы. Очень хочется домой и подальше от такого количества лишних глаз. Только взгляд Сынмина он бы оставил на себе.       — Хен? — Чонин с другого конца шумной комнаты зовет Сынмина, напоминая о том, что у них скоро начнется урок по вокалу.       — Подготовь себя сегодня, — Сынмин неотрывно смотрит в расширенные зрачки и тоже губы облизывает. Хенджина всегда поражала его способность не меняться в лице, когда он говорит самые пошлые вещи на свете. — Ты же хочешь сделать приятно мне?       Хенджина хватает только на быстрый кивок, выдающий его нетерпение.       — Молодец, хороший, — Сынмин смеется. Так сладко и так пробирает и забирается под кожу. А затем просто встает и уходит, пропадая из поля зрения Хенджина до конца дня.       Хван не знает, когда они увидятся снова. Просто знает, что он будет готов. Именно так, как нужно.       Ожидание растягивается на долгие часы, но все они приводят к тому, что Хенджин оказывается в пустом и темном общежитии, когда сумерки уже проскальзывают из-за занавесок в квартиру. Чан, Чанбин и Хан в студии. Возможно, они вообще не вернутся сегодня домой. А, может быть, вернутся. Хенджина это не волнует. Его волнует только то, что он на дрожащих ногах идет в душ, растворяясь на долгие минуты в горячей воде и оглаживая каждый участок кожи, проскальзывая между ягодицами, очерчивая собственные линии тела. Он очень чувствительный и очень нервничает из-за волнительного предвкушения. Он не знает, что его ждет, но сам факт того, что он рассказал Сынмину о своих мыслях, рассыпает мурашки по согретой водой коже, а дыхание делает сухим, сталкивающимся с влажным воздухом ванной. Хенджину его не хватает, чтобы дышать полной грудью, но от этого только приятнее. Это всё значит лишь одно — он в предвкушении.       Хенджин не торопится, когда сушит волосы, вытирает кожу, наносит сыворотку на лицо. Он делает всё аккуратно, растягивая секунды, стараясь себя занять, чтобы не оказаться в терзающей пустоте. Но всё же именно в нее он сваливается, когда выходит из душа и остается в черной темноте квартиры, во тьме прокрадываясь в свою комнату. Полотенце на бедрах больше не греет, а кожу моментально обдает холодный, уже вечерний воздух, но Хенджин не наденет на себя ничего, кроме футболки Сынмина, которая еще хранит запах Кима, хотя и надевалась несколько дней назад.       Хван жадно вдыхает слабый запах с ворота, наслаждаясь забытой на ткани сладостью геля для душа, который они с Сынмином делят, когда ночуют вместе здесь. Хенджину так нравится пахнуть им.       В одной футболке Хенджин забирается на кровать, скрещивая ноги. В полной темноте он слышит лишь свое дыхание и далекий шум улиц из приоткрытого окна на его балконе. Секунды текут одна за другой, и от каждой запах Сынмина становится сильнее, заставляя дышать чаще, а ткань футболки ощущается всё острее. Хенджин начинает всё чувствовать ярче. Особенно свое нетерпение, когда он елозит голыми ягодицами по одеялу. Сердце грохочет, когда он думает... Думает, что именно так бы вел себя омега, ожидающий своего альфу. Что он бы жадно вдыхал его запах (и Хенджин вновь касается кончиком носа ткани на ключицах), трогал бы себя, чувствуя присутствие альфы рядом (и Хван проводит рукой от плеча по груди, к животу, собирая ткань, отчего она острее касается кожи), а еще очень бы ждал его...       Эта мысль сводит спазмом горло, а в груди становится тяжелее. В паху тоже. Он гнал от себя возбуждение, потому что без Сынмина снять его было бы не так хорошо, как если бы они сделали это вместе. Но теперь возбуждение с новой силой режет вдоль позвоночника, а пальцы сжимают прикрывающую бедра длинную зеленую футболку Сынмина.       Хенджин даже тихо скулит, думая, что альфе бы это понравилось.       В этом ожидании проходят, кажется, долгие минуты. И Хенджин не знает, прошел ли час или всего несколько секунд пролетело. Ягодицы напряженно сжимаются, а член напрягается, когда Хенджин представляет, что Сынмин с ним сделает, каким он будет. Но всего этого недостаточно, пока его здесь нет. И Хенджин заставляет себя успокоиться. Заставляет себя быть послушным и ждать.       Время вновь обволакивает его, стягивая кожу ожиданием, а горло волнением. Но в конце концов он слышит его — щелчок входной двери и шум приближающихся шагов. Это шаги только одного человека, поэтому Хенджин задерживает дыхание и скорее встает на колени на кровати, усаживаясь голой задницей на пятки, а руки складывая на покрытые мурашками бедра. Может ли это быть Сынмин? Или же кто-то из парней решил вернуться домой? Шаги затихают где-то в гостиной, но потом во тьме они раздаются вновь, уже у самой двери.       Хенджин готов разомкнуть плотно сжатые губы и позвать, обозначить свое присутствие, но он сдерживает себя и свое дыхание, не позволяя издать никакого шума. Он лишь пытается уловить чужие шаги или движения. Но всё будто замирает, пока наконец ручка его двери не скрипит и не впускает внутрь комнаты высокую фигуру. Глаза Сынмина блестят в этой темноте, которая разбавлена лишь тонкими лучами уличных огней, редко пробирающихся внутрь из-за занавесок.       Сынмин молча подходит к его кровати и смотрит сверху вниз, так внимательно, вычитывая в Хенджине абсолютно всё. Хван не выдерживает напряжения и прикрывает глаза.       — Хенджин, — мелодичный, но уставший после урока вокала голос раскатывается по телу, отчего Хенджин вздрагивает. — Посмотри.       Хенджин не сразу открывает глаза, потому что в темноте все хрипы, потяжелевшее дыхание Сынмина, его взгляд, запах, само его присутствие ощущаются острее. И для Хенджина этого уже много. Он так долго его ждал.       — Посмотри на себя, — Ким не дожидается того, что он откроет глаза. Он продолжает, как всегда упорно и прямо. — Посмотри на себя. Сидишь здесь, для меня, в моей одежде. Наверняка ты скулил и пытался втереться в этот жалкий кусок ткани, мечтая, чтобы вместо него ты терся об меня. Я прав?       Хенджин лишь смотрит на него почти стеклянными глазами, которые он с трудом держит открытыми. Этот голос сводит его с ума, а член твердеет, отдавая напряжением и сводящим спазмом по всему телу. Тихий стон срывается с его губ, когда Сынмин проводит большим пальцем по его скуле и задевает уголок губ.       — Я прав, — он усмехается, надавливая на щеку, заставляя прочувствовать свое прикосновение, обхватывает пальцами челюсть Хвана, подтягивая его к себе выше и вынуждая губы слегка приоткрыться, и снова улыбается. — Я ведь прав, омега?       Он говорит эти слова Хенджину прямо в губы, таким интимным шепотом в этой пустой квартире, что Хван невольно пытается коснуться языком чужих губ, но Сынмин не дает. Лишь тихо смеется и отступает, запуская руки в карманы штанов. Хенджину так этого мало. Почти что смертельно мало, и он даже порывается кинуться за Сынмином, чтобы оставить игры и прижать к себе. Но нельзя. Ему очень уж хочется быть послушным омегой для своего альфы.       — Ты неожиданно терпеливый, — Хван послушно молчит, а Сынмин всё же не мучает его и садится на постель, но больше ничего не делает. Хенджин тоже не шевелится без разрешения, лишь смотрит блестящими глазами и без остановки облизывает сухие губы.       Сынмин больше не сдерживает довольной улыбки.       — Сынмин, — Хван не может выдержать этого молчания и жара, что волнами окатывает каждую его клеточку. Он тихо зовет его, надеясь, что Ким проявит милосердие. — Пожалуйста. Можно?       Терпение никогда не было сильной стороной Хван Хенджина, хотя он и пытался этому научиться. Но он так долго был в этой темноте совсем один...       — Иди сюда, Хенджин, — Сынмин постукивает длинными пальцами по своему бедру и раскрывает объятия, принимая оседлавшего его Хвана, который быстро перебрался с одеяла на его бедра, тут же благодарно поскуливая и обнимая за шею. Хенджин нетерпеливо и с силой вжимается в Сынмина, утыкаясь носом в его шею и сильнее обвивая ногами. Пусть ягодицы обжигает грубая ткань штанов, пусть член упирается Сынмину в живот, Хенджин все равно вдавливает себя в его тело и жадно целует карамельную кожу, пока своими пальцами зарывается в грейпфрутовые пряди. Он неимоверно долго ждал этого прикосновения и момента только для них двоих.       — Мой хороший, — Сынмин слегка тянет его за волосы, вынуждая оторваться от горячих поцелуев, уже сползающих на ключицы, и выравнивает их лица. Хенджин чувствует взгляд на своих губах, и слегка улыбается, вот только предварительно, конечно, проводит по ним блестящим от слюны языком. И сильнее в Сынмина вжимается, чтобы тот чувствовал Хвана как можно ближе. Хенджин хочет только так. — Мой нетерпеливый.       Сынмин тихо смеется таким родным смехом, не повышая голоса, так же тихо говорит, но больше не медлит и не играется, а накрывает чужие губы своими, вытягивая из Хвана вместе с поцелуями тихие стоны, за которыми дыхание теряется.       Хенджин сгорает изнутри, когда пальцы пробегаются по его позвоночнику под футболкой и наконец-то оказываются на самом правильном месте — его голых ягодицах. Сынмин мнет их, пока языком сталкивается с его, шепчет какие-то распаляющие слова и бесконечно долго целует, нахваливая его за послушание.       — Ты молодец, Хенджин-и, — еще несколько поцелуев остается на щеках, а волосы зачесываются назад, чтобы открыть разгоряченное лицо Хенджина. — Скажи, для кого ты стараешься?       — Для тебя, — Хенджин снова ерзает на его бедрах, снова трется возбуждением о ткань футболки, снова тянется за поцелуем, но Сынмин накрывает своей большой ладонью его вытянутые губы.       — Неправильный ответ, — он давит ладонью сильнее, заставляя Хвана нахмуриться и обиженно засопеть. — Подумай еще раз, мой хороший.       — Для, — ладонь исчезает, отчего мычание перерастает в обжигающие горло своим смущением слова. — Для...       Хенджину нужно несколько дополнительных вдохов, чтобы сказать это, а еще схватиться за плечи Сынмина. Он до последнего надеется, что ему не нужно произносить это вслух. Привычное смущение облепляет с ног до головы, где губы немеют от этого, но внутри горит огонь, распаляющий, разгорающийся всё сильнее и в итоге вынуждающий раскрыть губы для тех самых слов:       — Для моего альфы, — Хенджин стонет, когда Сынмин прижимается губами к его шее и слегка кусает, чтобы сразу же зализать укус, порыкивая, по-настоящему вылизывая его шею, засасывая ароматную после душа кожу и покусывая всю линию челюсти. Это так жадно, нетерпеливо и дико, что Хенджину неконтролируемо нравится. Он чувствует, что его член уже мокрый и с каждым укусом становится более влажным. По ощущениям, он должен выталкивать предэякулят, истекать им, но Хенджину все равно хочется большего.       Тем временем, пока Хван цепляется за плечи, выгибается, распаляет себя сильнее своими мыслями, Сынмин продолжает мять его ягодицы, проскальзывая пальцами глубже, надавливая на кольцо мышц, сухо потирая его. Хенджину это очень не нравится, хотя он и растягивал себя ранее, но сейчас этого абсолютно недостаточно.       — Мой маленький омега не может стать мокрым без меня, да? — Хенджин запрокидывает голову и выдавливает из себя стон, смешанный с шипением, когда Ким всё равно давит пальцем на раскрывающийся вход. — Должен ли я тебе помочь, мм?       Череда поцелуев предшествует ответу, из-за чего Хенджин извивается на его коленях и без остановки целует любимое лицо, вышептывая в губы томное "пожалуйста".       — Ты не так просишь, — легкий шлепок по ягодице, и Хенджин взвывает, сильно выгибаясь в спине. Он слишком чувствительный, чтобы собрать уже растекшиеся по черепной коробке мозги, а Сынмин вновь прикасается ладонью к упругой ягодице, мнет, чтобы снова шлепнуть. Хенджин знает, что так будет продолжаться, пока он не исправится. Но всё равно допускает третий легкий удар. Это заводит его сильнее, а участившееся дыхание Кима и его сжатые челюсти, на которые Хенджин смотрит из-под прикрытых от удовольствия ресниц, заставляют всё тело вздрагивать вместе с новым шлепком.       — Я жду, Хван, — собственная фамилия кажется ему незнакомой — до такого состояния его доводит Сынмин. Он не знает никаких Хванов, помнит только, что он его омега, а он его...       — Альфа, — слово всё же скатывается с губ вместе с тонкой слюной, которую не сдержать от пронзающего удовольствия. Хенджин вновь повторяет хриплое "альфа" и соединяет их губы, вылизывая Сынмина изнутри. Это слишком приятно, чтобы оторваться.       — Ты молодец. Теперь альфа тебе поможет, — Сынмин гладит нагревшееся от шлепков место удара и нежно растирает кожу, охотно отвечая на поцелуи и оглаживая свободной рукой крепкую грудь Хвана. — Давай поможем тебе стать мокрым, мой хороший. Как настоящий омега в течку.       Хенджин замирает с губами на щеке Сынмина и тяжелым выдохом где-то в глотке.       Тихое и трепетное "пожалуйста" тонет в простынях, когда Сынмин, не переставая обнимать, оглаживать, зацеловывать, опускает Хвана на спину и разводит его длинные ноги в стороны, открывая и любуясь. Пожирая взглядом.       — Ты замечательный, Хен-и, — Сынмин хрипло дышит, сам иногда теряет контроль, сильнее сжимая крепкие мышцы под своими пальцами, пока наклоняется за очередным жадным поцелуем, в который Хенджин может только стонать. Этого всего так много, а Ким обещает ему еще больше. И даст. Каждым своим движением доказывает, что даст.       — Сынмин-и, пожалуйста, — Хенджин вскидывает бедра, ерзает, стараясь унять себя и дрожь, но Сынмин лишь жадно наблюдает, а еще запускает руку в карман брюк, чтобы достать оттуда бутылочку. В темной комнате не очень хорошо видно, но по знакомому разливающемуся аромату карамели он понимает, что эта их любимая смазка. И сейчас его съедят.       — Всё что угодно для моего принца, — Сынмин в последний раз целует его в губы и опускается между ног, горячо опаляя дыханием мокрый член. Специально так делает, дышит, почти что прикасаясь губами, но быстро опускается еще ниже, чтобы поцеловать яички и прижаться горячим языком к раскрывающемуся отверстию.       — Ах, — Хенджин вздрагивает, когда язык давит сильнее, и воет, когда влажная от смазки рука касается его напряженного и дергающегося члена. Сынмин водит неторопливо, пока так же неторопливо и сладко целует его ягодицы, дырочку, толкается языком глубже, но не позволяет себе большего, пока не смазывает всю длину Хенджина, мошонку и не выдавливает смазку на сжимающееся кольцо, осторожно проталкивая ее внутрь.       — Смотри, малыш, ты мокрый, — Сынмин смеется, вынуждая Хвана вновь заскулить. В других бы обстоятельствах он бы лягнул его ногой, а сейчас — гнется дугой, хватается руками за подушки над головой и громко выстанывает родное имя человека, который заставляет чувствовать его таким разрушенным и желанным.       — Ещё! — Хенджин дрожит от липкости смазки и холода пустоты, потому что Сынмин его не касается, и это ощущается так неправильно. — Пожалуйста, пожалуйста, Сынмин, ещё!       — Ну конечно, мой жадный принц, — Ким снова опускается лицом к его паху, но в последний момент останавливается. В полосках ночных огней Хенджин видит дьявольское пламя в его глазах, полыхающее ярче оранжевых волос на солнце. Дьявол рвется наружу, прямиком к Хенджину.       — Мой альфа, — Хенджин завороженно следит за тем, как Сынмин стягивает брюки, футболку бросает подальше, смотря на него непрерывно. Жадно. Горячо. Голодно.       — Я сделаю тебя таким мокрым, таким готовым к члену твоего альфы. Как самый послушный и лучший омега, — Сынмин вновь берет смазку в руки. — Ты только потерпи. Скоро альфа заполнит твою дырочку членом, который тебе так нужен. А пока...       Сынмин вводит в него палец, растягивая стенки, чтобы тут же приставить флакон со смазкой к анусу и надавить на него, отчего смазка выбрызгивается наружу, проникая в раскрытый проход, но больше растекаясь вокруг и капая на простынь. Хенджин кожей чувствует, как его внутренняя часть бедер становится мокрой, как Сынмин вновь давит на тюбик, чтобы с новым чавкающим звуком загнать смазку в него, на него и вокруг. По его лицу он видит, как это горячо. И Хенджин не в силах сдерживаться — стонет громко, раскатисто, особенно когда Сынмин собирает скатывающуюся смазку пальцем и заталкивает ее в анус.       Запах карамели так кружит голову.       — Теперь ты настоящий омега в течку, и только для меня. Такой красивый, — Сынмин улыбается так широко и довольно, а у Хенджина сил хватает только часто закивать, зажмуриваясь от ощущения скользящих в нем пальцев.       — Твой, альфа, — эти слова уже легко срываются с губ, особенно когда пальцев внутри три, а Сынмин добавляет к ним рот и вылизывает его, как только получается, слизывая смазку, совмещая язык и торопливые движения внутри, а свободной мокрой от смазки рукой скользит по поджимающемуся животу. — Твой... Тво... Тво-о-о-й. Альфа-а-а...       Смазка ощущается везде, так мокро и так много, а у Хенджина не хватает дыхания на слова или стоны, он может только насаживаться и принимать всё, что дает ему Ким, а еще отчаянно хвататься за простынь и за волосы Сынмина, стягивая их на особенно глубоких толчках.       Оставленный без внимания член дергается вместе с ним, когда Хенджина подкидывает от того, что Сынмин слишком быстро находит простату и слишком сильно давит на нее, целенаправленно загоняя пальцы глубже, так, чтобы попадать с каждым движением.       Смазки так много, что у Сынмина блестят щеки, когда он тянется за поцелуем и накрывает Хенджина собой, нависая над ним и проталкивая язык ему в рот. Теперь и у Хенджина губы в карамели. И от этого хочется кричать.       — Ты можешь, — Хенджин задыхается в их дыханиях и желании прижаться членом к животу альфы. — Ты можешь? Пожалуйста...       Он прекрасно знает, о чем просит. Но собрать мысли и желания в слова у него не получается — он разрушен Сынмином и разваливается под ним.       — Я могу, Хен-и, — Сынмин снова выдавливает смазку и оглаживает свой крепкий член, высоко постанывая красивым голосом. Хенджину так хорошо от этих теней перед глазами в полутьме, от звуков, стонов, их тяжелых дыханий. Но он такой жадный — ему нужно больше. Ему нужно всё.       Сынмин входит осторожно, долго проталкиваясь внутрь, пока Хенджин без остановки целует его, тянет волосы, ласкает грудь, шею, лижет и засасывает солоноватую от пота кожу, сам же сгорая под ним.       — Боже, — мелодичный голос Кима срывается на рык, когда он полностью вводит длину, проталкивая член сквозь сжимающиеся горячие стенки. — Ты самый лучший омега. Так течешь для меня и так хорошо принимаешь.       Хенджин сам не понимает, когда слезы скопились в уголках глаз, но он не может их сдержать, когда Сынмин начинает отводить бедра назад и входить в него, постанывая и хрипя его имя. Он слышал так много вариантов и форм голоса Сынмина, но этот, срывающийся, неконтролируемый и полный его имени — самый любимый.       — Хенджин, — Сынмин бьется сильнее, ускоряясь и задыхаясь стонами. Он продолжает быстро толкаться, хотя, кажется, уже устал. А потому Хенджин пытается оттолкнуть его, хочет поменять местами, давит немного на плечи, стараясь остановить Кима и сесть на него сверху.       — Сынми-, — ничего не выходит.       — Сынмин-и, — голос переходит в стоны, когда Сынмин снова вдалбливается в него, прокатывая на простынях. — Ты уст...       Договорить не получается. Попытки заверить Кима, что он устал, выглядят смехотворно, потому что Хвана начинают лишь брать сильнее, сильнее зацеловывая и кусая, не оставляя мыслей о чем-либо другом, потому что Сынмин с рыком толкается в него, разрывая скопившуюся вокруг них темную густоту шлепками бедер о ягодицы и хлюпаньем моря смазки.       — Альфа! — Хенджин сходит с ума, повторяя одно лишь слово. Оно срывается с губ вместе со слезами из глаз.       — Так-то лучше, омега, — Сынмин успевает усмехнуться ему в шею, прежде чем застонать. — Ты мой, мой сладкий омега, и я трахну тебя как следует, чтобы ты ни в чем не нуждался. Даже в хорошем члене, ведь...       — Ведь он у меня уже есть, альфа, — Хенджин с обожанием смотрит на Сынмина, ведет руками по его мокрой спине и сжимается вокруг его члена, задерживая в себе, чтобы медленно поцеловать. Глубоко и сладко, до головокружения и сгоревшего кислорода. — Кончи в меня, пожалуйста. Хочу, чтобы мой альфа наполнил меня.       Хенджин сам не ожидает, что этих слов будет достаточно для Сынмина. Для них обоих.       Ким срывается, входя глубоко и быстро, втрахиваясь в Хенджина, чтобы в один момент довести их обоих до огненного взрыва, за которым следует такая же горячая волна, пожирающая их одновременно. Сынмин кончает в него долго , не переставая двигаться, изводя чувством наполненности, пока Хенджина ломает под ним, и он со вскриком срывается, брызгая спермой, сжимаясь вокруг толстого члена.       Ускользающее сознание хочет попросить альфу об узле, но у Хенджина нет сил, чтобы сделать это. Даже если он и знает, что это невозможно. Но он все равно не позволяет Сынмину выйти из него какое-то время, раскладывая Кима на себе и измазывая их обоих в остатках смазки и остывающей сперме.       Так грязно и мокро, но от этого голова кружится сильнее, а кожа горит, не отпуская никого из них из сладкого безумия.       — Ты так хорошо справился, Хен-и, — Сынмин тяжело дышит, но не может не поцеловать его в мокрый висок, чтобы потом спуститься по скуле к губам. — Мой хорошенький омега.       Хенджин смеется и смущается, когда слышит это и чувствует его член всё еще в себе, но под поцелуи подставляется, вновь обнимая Кима.       Сынмину с трудом удается уговорить Хвана выпустить его из себя, на душ уломать уже не получается, потому что Хенджину катастрофически сильно нужно лежать в кровати, чувствовать Сынмина, обниматься крепко и дышать этим тяжелым воздухом, пропитанным ими.       Это всё, о чем Хенджин может думать. Только он и его любимый альфа. Которому он успевает, хихикая, прошептать "люблю" на ушко, прежде чем отрубиться в крепких и теплых объятиях.