Глубина и вода

      В тишине делать нечего.       А за решёткой дела ещё хуже.       Остаётся только бессмысленно шаркать ногой по грязному полу и не касаться его поверхности руками даже в перчатках, припоминая, что никто ни разу не приходил сюда убираться.       Одиночные камеры словно и преследовали Якова всю жизнь. Эксперименты Шульца, время ожидания милости Фридеманна Шмидта и теперь… это.       Как вообще он умудрился сюда попасть с остальными? За них отвечать смысла не было, они сидят в соседних «комнатах» и также думают, скучают, ждут.       Только вот Яков и впрямь не понимал, как и где успел так налажать, чтобы уже полторы недели не встречать в своей камере ни-ко-го.       Три серые стены, передающие такое же хмурое, меланхоличное настроение и решётка со вполне частыми прутьями. Внутри этого небольшого пространства только хлипкая раскладушка, неприятный с виду унитаз и намертво пригвождённая к стене неотёсанная полка, служившая и трапезным столом, когда заносили еду.       Хотя Яков и не ел тут, ограничиваясь опасливыми взглядами на своих товарищей по несчастью и изредка отхлёбывая немного воды из самого обычного стакана. Никогда не опустошает его полностью.       Просто чтобы не помереть от обезвоживания.       И ради этого приходилось соглашаться на другую опасность для жизни — отравление. Но даже воду проверить не выходило. Простейшую марганцовку ему не выдали, что уж там говорить о том же самом лакмусе.       И все дела, планы и желания прервались, стоило попасть сюда. В эту тёмную и сырую камеру.       Шпион. Он виноват. Сдал единожды всех Вагнеру, так его с радостью простили и забыли об этом. А потом сдал ещё раз, но уже генералу армии.       И расплачивается за это не Немо. Расплачивается каждый участник специального отряда за своё доверие и слишком уж необъятную эмпатию. Но вот на те грабли Яков не наступал. И всё равно тут. Видимо, за компанию.       А ведь, что забавно, все стремились познакомить шпиона с генералом, оказавшимся его отцом.       Интересная благодарность. Искренняя, что главное.       Словно прочитав мысли Якова, Вальтер, тихо и спокойно сидящий за столом всё это время в конце коридора, на который выходили все камеры, обратил свой безразличный взгляд красных глаз в беспросветно чёрную радужку.       И давно те и вправду глубокие, эмоциональные глаза стали пустыми и словно остекленевшими? Яков не задумывался.       Акцентировал своё внимание только на моментах, когда те «зеркала души» показывали ложь или притворство на пусть и милом, но лицемерном личике.       Оправдал все подозрения, браво, шпион.       Плохо, что никто не поверил сразу.       Немо прекрасно справлялся со своей ролью, задачей, да чем угодно. Даже подобрался ближе к Якову, постоянно пытаясь пробиться сквозь дебри недоверия.       Яков даже был рад, что из-за своей паранойи сыграл такого… эксцентричного и неприятного человека в последних разговорах. Явно сумел оттолкнуть от себя шпиона, что было заметно по его словам и отношению.       Тот был непозволительно близко.       Конфета, дневник, «расследование»… Слишком много было попыток сблизиться. Слишком часто играло вес невинное личико, уж точно скрывающее за собой ложь и манипуляции.       По-другому и быть не могло.       А ведь сам Яков чуть было не повёлся, к счастью, сразу же образумил себя действиями Немо. Его же признанием и «раскаянием» в доносе на самого Якова.       Он с уверенностью считал бы это хорошим исходом, в котором дальше признания в ненависти к войне и предложения сбежать, расцененного как шутку, дело не зашло.       Неприятно и громко скрипнула кровать под онемевшим телом от нахождения долгое время в одной позе.       По-турецки подогнув под себя ноги и сидя на тонком матрасе, Яков смотрел на бликующие под светом противных ярких ламп волны.       Минуту назад там был пол.       А сейчас шумела вода.       Мелководье, еле-еле за щиколотку зайдёт.       Яков не задумывался, пребывая тут, от нехватки сна или еды... или выпитой воды у него галлюцинации.       Да и они ли это были? Кто знает, может сейчас и впрямь труба где-то прорвалась. Может, алела вода не просто так. И мутнела. И скрывала за собой звериные останки. Или человеческие?       Что произошло и почему? Кто это сделал? Шмидт? Оливер? Немо?        — Ты, — шипит по-змеиному у него над ухом и Яков вздрагивает, резко оборачиваясь. Сердце бьётся быстрее обычного, а дыхание сквозь маску ощущается как после марафона от Леманн в казарме.       Никого за спиной.        — Немо, — сипло зовёт Яков, понимая необходимость этого обращения.        — Вальтер, — незамедлительно поправляет его шпион, заставляя слегка скривить губы, глядя исподлобья на юношу так, что тому явно видно откровенно чёрные синяки под чёрными глазами.        — Воды принесёшь?        — Жди.       Игнорируя несколько взглядов из камер напротив, Яков уводит взгляд в потолок, не желая видеть ноги Хельги в той мерзостной жидкости, задирая голову и слегка её поворачивая из стороны в сторону. Посильно разгоняет кровь, не позволяя вновь посмотреть на пол и дать волю панике.       Вальтер подходит к решётке через минут пять, заставляя задуматься над тем, что он туда подмешал.        — Шмидт заставил что-то добавить?        — Если ты не будешь, Яков, то так и скажи.        — Отравляешь?        — Нет.       Яков уверен, что это не правда. Но в горле донельзя сухо, пить хочется и, в сложившейся ситуации, будет полезно.       Но вот что в голове у этой практически безвольной марионетки генерала — не понятно. Это явно не тот Немо, что было уяснено раньше. Того Немо больше нет. Теперь здесь есть его «лучшая версия», как выразился бы Фридеманн Шмидт о том, кому стоит дать простое имя «Никто» вполне осознанно. Даже не пряча его за красивым латинским словом.       Яков всё же забирает мелко дрожащей рукой стакан, вновь смотря в чужие глаза всё ещё и не видя там жизни. Уже не одну неделю так. Без проблесков прошлых эмоций.       Медленный глоток совершенно обычной на вкус воды приносит какое-никакое облегчение. Как и понимание, что Вальтер рядом не замечает, не чувствует ничего у себя под ногами как и сокамерники.       Отдаёт стакан и натянуто улыбается, вместо благодарности тихо подмечая вслух то, чего не стоило бы говорить:        — Раньше глаза красивее были, глубже и приятнее.       Вальтер медленно качает головой из стороны в сторону, а после добавляет, разворачиваясь и делая шаг от камеры:        — Скажи спасибо. Ты должен понимать, кому.       Опешив на пару секунд, Яков не понимает смысла, да и в большей части признаний генерала он не доверял, что уж говорить о его сыне. Зато вода исчезала также быстро, как и появилась, но сейчас уже было не до этого.        — Стой.        — Вальтер, стой, объяснись, — даже обращаясь по имени, которое тот и просил, зовёт. Но и после дальнейшей пары возгласов, не получает ответа.        — Скотина, стой! — даже не задумываясь о взглядах на себя от других членов спецотряда, буквально выкрикивает вслед уходящему «символу будущего».       И Вальтер внимает его крику, но лицо как не менялось за всё время разговора, так и сейчас не поменяло своего выражения.        — Хочешь, расскажу немного правды? — как ни в чём не бывало, выдаёт без какой-либо интонации, но голос всё равно отдаёт эхом в длинном коридоре.        — Что?        — Он отчаялся благодаря тебе. Согласился после разговоров с тобой. Думай, Яков, думай, кто из вас кто.       Вальтер шёпотом роняет эту ёмкую фразу, позволяя многое понять. Но уходит раньше, чем дожидается ответа.       Не возвращается на следующий день, оставляя после себя гложущее чувство, именуемое сожалением, виной, хоть и казалось, что ему места нет в этой ситуации. И смысла ему нет — ничего уже не изменится. Но именно оно почему-то перебивало собой привычную паранойю.       Таких же навязчивых, как и обычно, мыслей, что те слова Вальтера могли быть ложью, даже и в голову не приходило.       До поры до времени.