лицемерие какое-то

к сорока годам ларионов отточил свои навыки ведущего-иллюзиониста до совершенства: умение ловко перебирать пальцами карты; держать лицо перед камерами; сопереживать близким погибших, которые идут на тнт за правдой... и, конечно же, врать. притворяться, что ты веришь словам очередного мага-медиума-провидца, с умным видом пересказывающего то, что ему диктуют в наушник. игнорировать липкий страх внутри, когда испытание проходит в лесу, а экстрасенсы – или же актеры? – говорят такие вещи, от которых глаза округляются не только у родственников очередного мужчины с "проклятьем", но и у съёмочной группы. наконец, возмущаться. константин гецати копается в грязном белье чужой семьи, и илья впервые так ядовито улыбается.

– да? серьезно? – да. ну он как поругается с женой-то, с работы заходит, говорит: "теть, можно? только я не один". – как? он чисто с любовницей приходил? – да.

пока денис ерзает в инвалидной коляске и ругается так, что его речь определенно запикают на монтаже, ларионов нехотя отрывает взгляд от могильной земли. тянет ладонь к героине выпуска, пожимает плечо и приговаривает будто бы и не ей: – вот я тебе говорю – приходят экстрасенсы, достают все скелеты из шкафов, а потом живи с этим. каждая бы тетя так племянничка прикрывала. илья знает – его похвала и не похвала вовсе. и глаза у него красные, злые, такие же, как и улыбка на губах замершая. не в его стиле отчитывать людей, за помощью обратившихся. он, в общем-то, и не отчитывает. как там говорится? брось камень, если безгрешен? илье надо камень уронить себе под ноги, придавить подошвой ботинок. или самому в чужие ладони вложить да попросить, чтоб не жалели. влад ладонью отгоняет назойливых комаров и прячет понимающую ухмылку. лина же смотрит на илью в упор. ее руки подошли бы как раз. лина не притворяется и ничего не скрывает. уж непонятно, действительно ли мертвых видит-слышит-чувствует или блестяще играет, но ясно наверняка – его, илью, она читает, как книгу. лина хлесткая, резкая, проницательная. аланский провидец продолжает разговаривать с героями, когда джебисашвили цепляет за рукав черного кардигана. неужели ее так слова задели? – про бороду свою не забывай, моралист хренов. в голубой радужке плещутся сильные волны, и илью накрывает с головой. это не первый раз на проекте, когда они скалят зубы друг на друга, но сейчас ему совершенно нечего ответить. лине ответ и не нужен – она кивает, выпускает мягкую ткань из пальцев и возвращается к владу. скоро консилиум, пора бы подготовиться. илье и самому подготовиться не помешает. он кивает запоздало, возвращается на позицию. впереди – еще час, а то и два работы, и лучше бы неуместную злобу закрыть внутри на железный засов. к тому же, без него негатива хватает, ведь экстрасенсы начинают спорить из-за расхождения в версиях. очередной скандальный выпуск получится, – думает илья между делом, скрестив руки на груди. как бы опять владу оценки не занизили. самого череватого это не волнует совсем. он отшучивается привычно, проводит обряд, пару раз дарит этот взгляд илье, а потом, как только камеры выключаются, приваливается спиной к машине. щелкает зажигалка. илья как никогда раньше сожалеет, что бросил курить. в конце концов, он молча протягивает руку. влад понимает, конечно понимает. делится сигаретой, смеется тихо-тихо – кладбище же, люди за спинами. – лицемерие какое-то, илюшенька, – и смешинки у него в глазах человеческие. или ему только кажется? илья затягивается неглубоко, поправляет вылезшую вперед челку. и правда лицемерие – и измену чужую осуждать, и журналистам рассказывать о здоровом образе жизни, а в промежутках – курить взатяг с чернокнижником, на которого ты еще с двадцать второго сезона повёлся. – ну шо раскис? – череватый кривит губы, слегка бодает плечом, – смешной ты. вот поэтому толику ты нравишься. и тише, чтоб ни одна душа – ни живая, ни мёртвая – не услышала: – и мне тоже. люди медленно разъезжаются по домам. илья притаптывает бычок ногой. их такси едет на один адрес.