вместе

решение зайти в твиттер являлось ошибкой для любого трейни на шоу, он знал это, как и все остальные, но к моменту осознания телефон уже был в руках, а подушечки пальцев, немного стуча по защитному стеклу, набирали "#성한빈". может оно действительно того не стоило. а хейт так и не прекратился. ханбин на это лишь смеётся нервно-вымученно и зарывается пальцами прямо в каштановые корни волос — хоть выдирать сразу же, потому что это все ожидаемо, если подумать больше секунды: корейские нетизены всегда были резкими, но комментарии все равно ядом плюются точно в сердце, будто ханбин не просто занял первое место или весил больше, чем сейчас, а убил кого-то с особой жесткостью. но почему? ханбин не глупый, он понимал предвзятость людей, помнил абсолютно все: злость, попытки похудеть, лучше станцевать и спеть — все, лишь бы доказать, что он стоит большего. может он так работал, чтобы теперь смотреть на злых людей с высоты сцены — "потому что я добиваюсь мечты и меняюсь, а вы сгниете такими же недолюбленными", но сердце от яда с треском и болью разъедается. может все напрасно? ханбин необратимо взрослеет, окончательно превращается из гадкого утенка в прекрасного лебедя и искренне боится за юджина и такуто — потому что взрослеть, находясь одной ногой в индустрии, кажется плохой идеей, но дети нынче стойкие, более стойкие, чем ханбин когда-то и это тоже пугает. потому что когда-нибудь нездоровая конкуренция его поглотит полностью, как зыбучие пески, и растворит, не оставив ни следа, но до этого хотя бы дожить надо. и почему-то кажется, что он не выдержит: если увидит ещё одно высказывание, пропитанное ненавистью — сразу в окно, навстречу холодному и мокрому после дождя асфальту. ханбин вообще-то взрослый — двадцать два года как никак, даже если и попрощался с детством раньше, чем хотелось бы — может поэтому он компенсирует, иногда ведя себя незрело. потому что обычный, нормальный ханбин сейчас бы не позволил никому увидеть свои глупые солёные слезы, а хао проскальзывает в комнату по-кошачьи тихо, так, что его и не заметишь, пока не повернешься. наверно между ними есть достаточно большая степень доверия: потому что хао делится с ханбином заколками-смайликами, даже если их и цеплять получается только на ворот толстовки, а ханбин в ответ рассказывает бессмысленные сны про летающие зеленые троллейбусы, но позволить себе плакать при человеке — совершенно другое, и ханбин не уверен, готов ли сейчас переступить эту черту, даже если отмахнуться со словами "хен, все хорошо" не получится. наверно когда хао так же тихо подходит к ханбину и садится на корточки перед ним, вся планета на самом деле вместе с общежитием взрывается и это: ядовитый телефон, почти полная темнота и взволнованный хао — последние секунды жизни, пролетающие перед глазами, но. – ханбин-а, я могу чем-то тебе помочь? а ханбин не знает. не знает, просто потому что чувствует себя ещё более потерянным и опустошенным, чем в свои шестнадцать лет. слезы подступают к глазам так же, как тогда, в прачечной. единственное, в чем он уверен — его отвратительный вид: с краснеющими глазами и трясущимися руками, но хао все равно смотрит в глубину чужих зрачков нежно-нежно и ловит дрожащие ладони своими, на удивление, тёплыми. прячет от всего плохого одним своим присутствием. – останься пожалуйста со мной. – хорошо. и ханбин наконец плачет. срывается где-то посреди мертвого общежития, обрушивается огромными камнями с утеса прямо в бушующее воды, пересказывая ядовитые слова (и собственное вырывающееся "ненавижу"), потому что по-детски глупо устал. а соленые слезы капают дождем в такое же солёное море. может, ханбин это море и наплакал, просто не знает об этом, но, кажется, все перестает иметь значение когда хао, щурясь на телефон, будто осуждая за всю его ненависть, аккуратно вытирает влажную дорожку, ведущую от чужих слезящихся глаз. – если бы я только мог изменить твой взгляд на мир.. — хао грустно и совсем не по-кошачьи улыбается, — ты бы увидел себя как самого прекрасного человека во вселенной. они ведь тоже это видят и завидуют. потому что не всем суждено быть такими. ханбин даже не уверен, что именно он ненавидит: себя, мертвый тренировочный зал, ядовитый телефон или мокрый после дождя асфальт под окном — наверно, все вместе, но хао лишь шепотом произносит: – постарайся не думать сейчас ни о чем, — и пальцами, немного шершавыми от частой игры на скрипке, продолжает невесомо прикасаться к ханбиновой коже: по щеке мазнет, около уголка глаза, задев ресничку — словно вырисовывает что-то, и смотрит слишком нежно, аккуратно, так, будто от неправильного движения ханбин рассыпется, так, как на ханбина давно никто не смотрел. сердце, кажется, перестаёт разъедать. может ханбин и ведет себя незрело, но это тоже степень доверия, гораздо большая, чем общие заколки-смайлики или летающие троллейбусы из снов, потому что он произносит до боли детское: – хочу дебютировать им всем назло. хао улыбается подбадривающе — "вот и правильно" — и в последний раз вытирает чужую слезу, почти скатившуюся с подбородка. – давай сделаем это вместе.