Встречайте утро танцем на моих костях

Эта больница для него как казарма. Впрочем, мать была права — ведь легче избавиться от ненужной вещи, чем она тебе ещë лишний год будет обузой. И ведь ещë прикрывалась этой своей «заботой», мол, якобы она беспокоилась о его здоровье… Арсений понимал, что нихрена она не беспокоилась. Он просто был «лишним весом», как бы иронично это сейчас ни звучало. А теперь сиди и носа не высовывай из психушки, ты это заслужил. Потому что ты псих, раз довëл себя до такого. Единственной отдушиной Арсения был медицинский работник по имени Антон. Он не знал его фамилию, но Антон приходил к ним каждые пятницу и субботу, чтобы провести полный осмотр. Почему-то так совпало, что единственные дни, когда Арсений был в более-менее хорошем настроении, выпадали на пятницу и субботу. В такие дни даже казалось, что они идëт на поправку, но… Впалые щëки, торчащие рëбра, смертельно бледная кожа — вот портрет Арсения Попова. И ждала его неминуемая скорая погибель. Сам себе чëртов убийца. — Арсений Сергеевич, Вы сегодня какой-то особенно задумчивый, — для Шастуна никогда не было проблемой начать диалог. Он мог спокойно болтать со всеми пациентами и поддерживать абсолютно любую тему разговора. Арсению этого было не понять. Он привык к тому, что его самое близкое окружение — одиночество, и доверять в этой жизни он может лишь самому себе. Возможно, именно поэтому Антон казался эдаким лучиком света в его тëмном царстве — он был олицетворением того самого света, к которому всегда стремился Арсений, но по какой-то причине никогда не мог достать. — М-м… Я устал. Арсений ненавидел и одновременно с трепетом ждал минуты обследования, ведь к нему приходил Антон — но тут же просил снять футболку, и всë происходило снова. Снова Арсений видел своë нелепое, уродское, жирное тело, и снова Антон качал головой и тяжело вздыхал, снимая показания с весов. — Арсений Сергеевич, скоро отдохнëте. Не переживайте. Отдохнет… Только куда в итоге упадëт ударение в этом слове?

***

— Я не разрешал Вам таскать мои сигареты, Арсений Сергеевич. Арсения до сих пор коробит, что к нему обращаются на «Вы». Разве такой как он заслужил подобного к себе обращения? Но возразить что-то Антону казалось непосильной мерой: вот и сейчас Попов стоял, виновато опустив голову вниз, прямо перед столом, за которым работал сотрудник этой психушки. — Прости, я исправлюсь. Лжëт. Нагло лжëт и не краснеет, потому что такая бледная кожа вплоть до самой смерти Арсения уже никогда не обретëт другой цвет. Ему стыдно, но он ничего не может с собой поделать — он раньше слышал от девчонок в классе, что курение помогает сбросить вес. А тут как назло пальто Антона с пачкой сигарет в кармане. Ну кто бы не соблазнился такой удачной ситуацией? — Арсений Сергеевич… — выдохнул Антон, понимая, что ничерта тот не исправится, и внезапно зашëл пациенту за спину. Арсения всегда напрягало, когда кто-то надолго оставался за его спиной, но всë же это был Антон… — Прошу, мне надо осмотреть Вас. Встаньте прямо. — Разве можно стоять прямо, когда вся жизнь под откос? — бормочет под нос Арсений. Почему-то на ум приходят строчки из песни «Похорони». Иногда Попову кажется, будто они и вправду написаны про него. «Моë надгробие поставьте сразу набекрень; как жизнь я прожил эту наперекосяк…» Если так подумать, жизнь Арсения закончилась ровно тогда, когда он впервые понял, что болен. Он болен, потому что его тело слишком жирное, а ожирение — это болезнь. Он ненормальный, от него шарахаются люди, потому что он слишком им противен. Антон проводит ребром ладони вдоль позвоночника Арсения, будто пересчитывая позвонки. Попову неприятно, но он терпит. «Встречайте утро танцем на моих костях». А завтра опять тьма. И до следующей пятницы Антона он не увидит. Только любимые белые стены психушки, ставшей ему уже чуть ли не домом — да то и дело виды тошнотворной и отвратительной на вкус еды. У Арсения «ломка». Арсений ломается на каждом шагу; его ноги заплетаются и подкашиваются. Пару раз он даже падал в обморок прямо за завтраком. Вокруг были совершенно разные люди. Реально сумасшедшие, или такие же, как он — всë это было не важно. Арсений чувствовал себя мешком, набитым мясом и жиром. А ещë Арсений чувствовал бесконечное одиночество. Сидел на своей кровати, пялился в одну точку на уже давно приевшейся взгляду стене, и думал о разном. О том, как мать наплевательски отнеслась к собственному сыну. О том, как он довëл себя до такого состояния. Немножко об Антоне. Сказать по правде, мысли об Антоне закрадывались как-то сами, и тут же испарялись, словно их и не было. Арсений думал, что это нормально — он ведь сумасшедший, раз заточëн в психушке, а значит, влюбляться в незнакомых парней — это нормально. Арсению семнадцать, и ему кажется, что на день своего совершеннолетия он увидит лишь эти белые стены. Хотя втайне надеется, что уже больше ничего не увидит.

***

Антон чувствует себя ужасно. Ему каждый раз так тяжело переступить порог больницы в пятницу или субботу, потому что он знает, кого увидит снова — ещë более худого и поникшего. Тусклые глаза Арсения говорят ему лишь о том, что когда-то эти самые глаза горели сапфировым пламенем и видели цель в жизни. Сейчас же у Попова не осталось ни единого ориентира. По крайней мере, так казалось Шастуну. До определëнного момента. Однажды на осмотре он пробежался костяшками пальцев по его позвоночнику и остановился в районе шеи. Такая тонкая шейка — как она вообще выдерживала вес головы? — казалось, держалась из последних сил. Не слишком отдавая себе отчëта в своих действиях, Антон наклонился и быстро поцеловал тëплыми губами ледяную шею пациента. Арсений резко обернулся. В глазах его Антон впервые увидел смесь каких-то ярких эмоций; было нельзя разобрать, что именно чувствовал Попов, но казалось, что именно в этот момент он был наиболее живым. Арсений резко дëрнулся, пытаясь вырваться из крепкой хватки медработника, но Антон обнял его со спины и прижал к себе. — Не убегай, — прошептал Антон на эмоциях, лишь смутно соображая, что он вообще сейчас творит. Арсений перестал биться, как потерянная птичка; обмяк в руках Антона и будто сломался пополам, словно спичка. Антон закусил губу до боли. Кто вообще заставил страдать этого невинного мальчика? Он сам и заставил. Он сам довëл себя до такого состояния. Только он виноват в своих бедах — так должен был сказать себе Антон, оттолкнуть пациента и больше никогда не пытаться кого-то выцепить взглядом из толпы. Не получилось. Антон рухнул на койку вместе с Арсением, зажав в своих объятиях его чересчур худое тело. Попов больше не дëргался; Антон услышал тихие всхлипы, которые вскоре переросли в громкий плач, от которого сердце сжималось и переворачивалось. Арсений трясся от эмоций, и Антон чувствовал, что, кажется, он на верном пути. Но не такой же ценой…

***

Арсений лежит на койке, сверля взглядом потолок и трогая губы. Они всë ещë хранят теплоту чужого соприкосновения. Так странно. Арсений впервые за долгое время чувствует себя живым. Оттаявшим куском льда. Он будто бы откололся от своей огромной льдины, удерживающей его на одном месте, и отправился в свободное плавание, то и дело утыкаясь в различные берега, попадающиеся на пути. Пациент чертит в воздухе указательным пальцем какие-то странные картинки. Он всë ещë чувствует себя до тошноты сумасшедшим, но, кажется, больше его это практически не трогает. Все его назойливые мысли были вытеснены одной-единственной, к которой он в безумном цикле возвращался снова и снова — Антон, Антон, Антон… Медработник внезапно словно стал центром ничтожной Вселенной Арсения, и никак не хотел исчезнуть из его головы. Кажется, у этой психушки всë же есть какие-то лечебные свойства. Тот Арсений никогда бы не взглянул на Антона под таким углом. Но сейчас… это было ему просто необходимо. Его выпирающие рëбра сейчас кажутся ему до жути смехотворными. Это он считал себя жирным и неповоротливым? Арсений до сих пор не понимает, как одно тактильное воздействие смогло пробудить в нëм остатки здравого смысла. Почему Антон так его цепляет? Почему его тело такое неуклюжее? А самое главное — почему он всë это время даже не понимал, что умирает ещë при жизни? Арсений обхватывает руками свои тощие ноги. Это не ноги. Это кости, обтянутые кожей; больше ничего про них сказать нельзя. Арсения передëргивает. Он резко вскакивает с койки и подбегает к стене, на фоне которой его бледная кожа практически растворяется. Что он натворил?.. Парень начинает бешено дëргаться и болтаться в разные стороны, при этом истерично хохоча. Браво, Арсений, теперь ты уже больше смахиваешь на настоящего сумасшедшего. Кстати, как тебе твоя новая фамилия? Арсений Скелетов. Или Арсений Тонкошееруконого… Ну, ты понял. Какое же ты ничтожество. А-ха-ха! — Кажется, я схожу с ума, — прошептал Арсений, хватаясь за рукав медработника и утыкаясь ему лицом в плечо. Антон притягивает подростка к себе и нежно целует в макушку. Ему горько смотреть на то, что он видит, но он никак не может изменить случившегося. Весь корень проблемы — в Арсении. Только он может себе помочь. — Сумасшедствие — не приговор, — ласково пробормотал Антон, перебирая пальцами волосы на голове пациента. Арсений шмыгнул носом. — Мне так мама про ЕГЭ говорила… Антон тихо рассмеялся. Шутит — значит, он ещë жив, и до него можно достучаться. — ЕГЭ — это пустяки. Вот вылечишься — приходи к нам в мед учиться, а потом работать. У нас здорово. Антон не знал, правду он говорил или нет — его язык что-то бормотал вместо него, а сам он в это время разглядывал сжавшуюся в комочек фигурку Арсения. Парень всë ещë держался тонкими пальцами за край его рукава, будто это была его спасительная соломинка. Что ж… Антон, кажется, был готов немного побыть этой соломинкой.

***

Что с тобой не так? Ну что с тобой не так? Антон сломя голову летел вверх по ступенькам на третий этаж. Сердце стучало в груди и висках как бешеное; мир вокруг замедлился. «Ваш пациент только что совершил попытку самоубийства. Вы считаете, это нормально? Я даю Вам последний шанс, Антон. Иначе больше в этой больнице работать Вы не будете». Да к чëрту работу. Руки тряслись, а перед глазами возникла какая-то мутная пелена, никак не желавшая исчезнуть. Арсений… Зачем ты так поступаешь? Зачем, зачем, зачем? Взлохмаченный Антон ворвался в палату и так и остался стоять у входа. На койке лежало тело, нет — груда костей, скелет, который был как конструктор, наспех собранный играющимся ребëнком. Арсений лежал на койке и смотрел в потолок; губы его дрожали. — Не подходи ко мне, — прошептал парень, когда Антон сделал шаг в сторону койки. — Я не должен был рождаться. Понимаешь, а? Антон покачал головой, но вслух сказал другое: — Понимаю. Собирай свои вещи. Ты переезжаешь. Теперь он в другой палате, на первом этаже. Ещë более тëмной и пустой, чем прошлая. Ну… Он не хотел. Эй, это действительно всë, что ты можешь сказать в такой ситуации, Арсений? Антон ради тебя в лепëшку готов расшибиться, а ты? Ты был готов буквально расшибиться, чтобы испортить жизнь всем, включая себя? Какой же бред — быть любимым кем-то. Сразу же появляется столько обязательств… И вот твоя жизнь — уже не твоя, а частично жизнь другого человека. И без боли оборвать эти связи уже не получится. Разлюби меня, разлюби меня. Ты об этом же думаешь, да? Поэтому сделал такую глупость? Поэтому, да? Или тебе просто надоело сверлить взглядом белые стены? Добро пожаловать в реальный мир, Арсений Попов. Здесь ты не сможешь просто так избавиться от своей тени. В дверь постучали. Привезли еду, и Арсений накинулся на неë, словно стадо голодных волков. Наверное, именно поэтому Антон в следующий раз нашëл своего пациента в реанимации. Что же ты творишь, Арсений?..

***

Арсений без сознания лежал уже пятый день. А Антон… Антон ничего не мог с этим сделать. И это бесило его настолько сильно, что теперь зеркало в мужском туалете оказалось разбито. Чëрт… Он так ничего и не смог предотвратить. С каждым днëм состояние Попова стабильно ухудшалось. Его перевезли в отделение усиленной терапии, но это не помогало. Тогда врачи опустили руки и вынесли приговор: не более недели. Ещë неделю он будет видеть эти впалые щëки и закрытые веки. Ещë неделю будет каждый день заходить в палату с мыслью, что скоро ниточка, связавшая его с этим местом, оборвëтся. Арсений не был психом. Ему просто не хватало любви. Любви к себе, любви других к нему. Материнской любви. Антон со злостью стукнул кулаком по койке. Как же отвратительно поступила его мать, сдав его сюда! Еë совершенно не волновало, что случится с еë сыном здесь!.. Антон стоял возле койки Арсения, глядя куда-то в окно, как вдруг почувствовал холодное прикосновение к своей руке. — Я жив, — неверяще прохрипел Арсений, ухватившись ледяными костлявыми пальцами за запястье Антона. Шастун медленно перевëл взгляд на пациента. Лицо парня, казалось, даже слегка порозовело, приняло более здоровый вид. Арсений слегка улыбнулся уголками губ. — Ты жив, — кивнул Антон, сел на край койки и поцеловал парня в лоб. Что ж, ну… Терять ему нечего. Ночью завыли сирены. Антон вздрогнул; сегодня он был дежурным врачом. Но ему никуда нельзя было уходить со своего поста. Врачи боролись до последнего. Но даже им не была дарована сила повернуть время вспять. — Пациент мëртв. Пациент был мëртв уже тогда, когда впервые познал горький вкус разочарования. Когда от тебя отказывается собственная мать. Когда ты не ставишь себя и своë тело ни во что. Когда на тебя с такой горячей любовью смотрит человек, чьей любви ты ничем не заслужил, и уже никогда не заслужишь… Антон съëжился от внезапного порыва ледяного ветра из распахнутой настежь форточки. Всë закончилось здесь. Здесь умерла его весна. Не плачь… обо мне. Я не заслужил твоих слëз.