фасолевый пирог

       Вероятность остаться простуженным от резких перепадов температур была оценена Зандиком с высокой точностью. Небо, затянутое тяжелыми облаками, не давало раскаленному песку и воздуху быстро остыть. Значит осилить дорогу он сможет.       Зандик двигался в бесконечно темном и оглушающе тихом пространстве с одной старой керосиновой лампой. Если фонарь погаснет — мир погрузится в кромешную тьму. Мрачный омут неизвестности собирался вот-вот поглотить слабый участок света, но путнику не было страшно. Его ноги по инерции сгибались с каждым шагом.       Позади — место, в которое ему уже никогда не вернуться.       Впереди — неизвестность. Темная. Непроглядная. Тихая. Неизвестность.       Зандик забирался на вершину бархана, ощущая подошвой, как песчинки скатываются вниз по мере его движения. Когда он оказался на самом верху, его глаза расширились на мгновение, а взгляд приковался к приятному холодному свету, исходящему от смутно знакомого, кажется каэнрийского устройства.       Путник пытливо изучал взглядом источник света, сперва даже не заметив мужчину, силуэт которого был на половину освещён синим светом. Высокий незнакомец в роскошной одежде медленно поднял руку и слегка махнул, жестикуляцией приглашая спуститься вниз. Любой нормальный человек на месте Зандика, увидев посреди пустыни человека в такой одежде, боязливо заподозрил бы неладное и тот час попятился бы назад. Но кто говорит, что Зандик был нормальным? Ему уже давно был неведом страх.       Да и честно говоря, он принял решение еще сутки назад…       В тот день жуткий зной кипел в каменных двориках больницы Дар Аль-Шифа. Солнце раскаляло землю нижнего Сетеха. Песок клубился от взмахов крыльев пролетавшей над раскаленной пустыней птицы, одуревшей от губительного солнечного жара, скрипел на зубах и попадал в глаза, заставляя моргать болезненно часто.        Не лучшее место для лечебного учреждения. По крайней мере так думал Зандик. В очередной раз вытряхнув песок из спутавшихся грязных волос, юноша окинул взглядом пыльное строение у подножия красных скал. Это была небольшая лечебница, нижние этажи которой уходили глубоко под землю. Любой хоть сколько-нибудь толковый медик сказал бы, что это место было совсем не подходящим для тяжело больных, и Зандик, как сколько-нибудь толковый медик, согласился бы, активно кивая головой.       Он поднялся по раскаленным ступенькам и вошел в темное помещение, стены которого могли вызвать приступ клаустрофобии у всех, кто был ростом чуть выше среднего.       Маленькое, не обустроенное под нужды пациентов, оно вгоняло в тоску и бессилие. По бокам стояли две кровати, еле возвышавшиеся над испещренной плиткой. Пациентам наверняка претила мысль лежать прямо у входа в больницу, где покосившаяся от песчаных бурь деревянная дверь скрипела от каждого дуновения ветра. Хотя то было лучше, чем гнить заживо под палящим солнцем из-за воспалений. Пол, хоть и был вечно пыльным и грязным, все же источал прохладу, спасавшую бедолаг от мучительного жара.       Зандик не имел привычки задерживать свое внимание на лицах искаженных болью. Элеазар — тяжелая болезнь, а уж на последних стадиях… Что случалось на последних стадиях, было известно лишь тем, кто уже с трудом разговаривал, потеряв рассудок от горячки.       Тем не менее проигнорировав ужасы своего нового поприща, Зандик потряс ногой, вытряхивая оставшийся песок из плетеных сандалией и спустился вниз по шаткой деревянной лестнице.       Прохлада.       Единственное слово, которое лезло в голову. Прохлада нижнего этажа окутала его уставшее тело. Пропитанная потом ткань липла к коже. Честно говоря, Зандику хотелось сдернуть с себя всю одежду и прижаться к холодной каменной плитке.        Пометка о вступлении на дежурство была сделана быстро и методично.       Зандик подошёл к столу, опустился на низкий табурет и вытянул гудящие ноги. Глаза мозолила гора свитков с наблюдениями. Каждый подлежал проверке. Каждый чертов свиток еженедельно отправляли с курьером в столицу. Дрожащая от усталости рука неосознанно тянулась к пыльному пергаменту.       — Ну что за бред! — возмутился Зандик, расправляя дешевый свиток.       — Амуди, кто так пишет?! У нас во дворе не стоит фабрика по производству пергамента, а твои… каракули, просто не читаемы. Знаешь, это даже в город отправлять стыдно.        Сощурив глаза, он попытался разглядеть записи. Буквы танцевали, перепрыгивая со строчки на строчку и кружили в дразнящем хороводе, а живот новоиспечённого медика бурчал от голода, подпевая этому преставлению.       — Ты до сих пор веришь в то, что они проверяют рапорты? Не будь таким наивным, Зандик. Им плевать, а мы страдаем — послышалось из-за одной из тканевых занавесок.       Амуди вышел в коридор, разводя руками в старых перчатках. От неловкого движения медика ошметки гноя брызнули на стену с характерным звуком.        Зандик почти не изменился в лице.       — Не забудь стену помыть. На это смотреть тошно — скептически возмутился он и вернулся к чтению.       — Святые архонты! Зандик, ты медик или брезгливая девчонка? — рассмеялся коллега.       — Кстати тебе там фасолевый пирог оставили. Правда он…        Взгляд Зандика дернулся в сторону соседнего стола, где лежал засохший кусок фасолевого пирога с налетом плесени. Лицо мужчины сморщилось от отвращения.       — Вы бы еще горсть сушеных тараканов мне оставили…       — Ну прости, прости — Амуди дружески хлопнул Зандика по спине, от чего тот аж закашлялся.        Такова была суровая реальность их работы. Дни в больнице тащились, изнуренные жарой. Скудные запасы воды исчезали преступно быстро. Меню постоянно сокращалось из-за невозможности хоть сколько-нибудь хранить еду. В такой жаре все быстро тухло, а если не тухло, то впитывало смрадный запах тел пациентов.       — Как скоро кончится недельный запас воды? — хрипло перебил коллегу Зандик и нервно потряс кувшин, в котором еще с утра блестели остатки влаги на дне, а сейчас взгляд падал на абсолютно сухие стенки.        Амуди непроницаемо улыбнулся, будто этот вопрос показался ему смешным.       — Так три дня назад еще кончился — ответил он и отошел от стола, усевшись за соседний.       Зандик рассеяно моргнул и через мгновение раздраженно фыркнул.       — Ты никогда не умел шутить, Амуди — изрёк он, поднявшись с места, и пошел к лестнице, ведущей наверх.       — Ага-ага… — прозвучало позади таким безразлично бодрым голосом, что по спине Зандика невольно проскользила липкая горсть мурашек.       На самом деле вопрос нехватки еды и воды в больнице уже давно стоял остро. Оно и не удивительно. Мудрецы и хербад академии, кажется, совсем не заботились о благополучии пациентов. Людей с тяжелой стадией элеазара отправляли доживать последние дни в пустыню, куда воду и еду доставляли с переменным успехом. Семьи не навещали своих родных в лечебнице из-за брезгливости, хотя тот факт, что элеазар не носил инфекционный характер, был давно известен в народе. Так же нагло академия закрыла глаза и на историю отчисленного дастура, позволив ему работать здесь. Именно по этой причине Зандик сейчас с пульсирующими от боли висками задыхался в пустыне. Все ради исследования элеазара.        Так он поднялся по лестнице и вышел во дворик. В соседней пристройке стояли кувшины с запасами воды, которые не так регулярно, как хотелось бы, пополнял торговец из города. Зандик приподнял крышку, но увы, единственным, что он увидел, был висящий на пыльной нити паутины паук. Живот медика заурчал с двойной силой.       — Ну не буду же я… — живот Зандика протестующе заныл, отдавая спазмом от голода.       — Не то чтобы у меня был выбор.       Он равнодушно опустил руку, подобрав насекомое в свою шершавую ладонь. Перед глазами всплыл кусок ненавистного плесневелого фасолевого пирога. Нет, это было уже совершенно невозможно терпеть.       Зандик брезгливо закрыл глаза и прижал ладонь ко рту, заставляя себя прожевать хрустящий на зубах панцирь. Он высунул язык и поморщившись убрал с него мелкие конечности. Наконец в желудок упало что-то кроме воды, и нестерпимое чувство голода на время притупилось. Пусть и таким обманом.        Возвращаясь обратно, Зандик отвлекся на пустынную лисичку, чей писк раздался где-то в стороне. Она сцепилась со скорпионом и билась за жизнь, пытаясь уклониться от ядовитого жала врага. Зандик сделал шаг в сторону неравной схватки. На мгновение его посетила идея, но тут же покинула. Он был ученым, а не охотником. Да и в таком состоянии он не был в силах даже муху прихлопнуть, не то что умудриться лису схватить. Пара неловких шагов не по курсу и…        Меж безжизненных пустынных гор раздался испуганный крик.       Старые плиты провалились под ногами Зандика, и он повис над обрывом на одной руке. Это было плохо. Очень плохо. Его тело, и без того слабое, было еще и бесконечно усталым. Воображение рисовало блестящие брызги крови на осколках костей. Открытый перелом. Может быть раздробление. Позвоночнику точно конец. Вероятность выжить была настолько мала, что с пересохших губ сорвался смешок.       — Черт! — Зандик тряхнул головой, чтобы прийти в себя, и закричал.       — Амуди! Ибрагим! Черт вас дери, помогите!       Никто не отозвался.       — Неучи глухие — прошипел юноша и с отчаянным рывком подтянул тело на выступ, с силой валясь на землю. Легкие заболели от рваных вдохов, словно после долгого спринта. Рука растянулась болезненно очевидно. Мучительно прохрипев, Зандик перевернулся и лег на спину.        Проклятое солнце слепило глаза. Ему казалось, останься он здесь еще неделей дольше, и пустыня точно прикончила бы его. Да и к тому же как-нибудь долго и мучительно.        Переведя дух, Зандик все же заглянул в глубь провала. Это было абсолютно полое образование с глиняными стенами внутри. Без выступов и неровностей. Видимо оно всегда было здесь под плитами, просто юноша невольно стал первооткрывателем.       — Да… упади я туда — точно бы сдох к вечеру — усмехнулся Зандик и отполз подальше от края.        Затем он поднялся на дрожащих ногах и зашагал обратно к главному зданию. В нос снова забился надоевший запах гноя. Это раздражало. Снова меж двух пустых кроватей, снова вниз по обветшалой лестнице. Снова давать подзатыльник Амуди. Снова…       Тишина?       — Амуди, придурок ты чертов! — Зандик окинул комнату взглядом и уставился на коллегу — Ты совсем глухой? Я чуть не умер там.       Он сел на край стола и равнодушно уставился на сгорбившуюся фигуру. Его сухие губы растянулись в резиновой ухмылке, обнажая ряд остро заточенных белых зубов.       — Ах да… — рука потянулась к телу.       — Ты же умер.        Перед Зандиком сидел уже неделю как разлагающийся труп. Голова Амуди безжизненно упиралась в поверхность пыльного стола, заваленного свитками. Из ноздрей и полуоткрытого рта бывшего коллеги до сих пор сочилась жидкость. Воздух был наполнен сладковатым запахом с аммиачным оттенком.       Хриплый смех Зандика раздался эхом по помещению. О, Архонты! Он забыл. Нет, он сошел с ума. Определенно.       — Ты совсем с катушек слетел — болезненно четко врезался в его сознание голос Амуди.       Это был его психопатичный визуальный бред. Живой, казалось бы, Амуди стоял в коридоре с осуждающим видом.       Зандик оторвал взгляд от безмолвного трупа, уставившись на расплывчатое видение, и положил ладонь на покрытый нервной испариной лоб. — Я… я хотя бы жив… — мрачно ответил он, встал из-за стола и развеял рукой фигуру Амуди.        Его тяжелые шаги раздались по узкому пыльному коридору. Зандик остановился в проеме. В самой дальней комнате перед его глазами лежали тела. Если честно, он не был уверен живы они или нет. Воспаленные тела пациентов были привязаны к кровати старыми простынями. На столе у другой стены лежал большой тесак, когда-то сворованный из лагеря заблудших пустынников. На лезвии до сих пор засыхали капли крови и прилипшие к ним осколки чешуек от наростов. Двое бывших пациентов лежали молча, и лишь от одного доносился сдавленный болезненный стон.       Зандик потер переносицу и сел на корточки между кроватями.       — Как я устал от вашей вони — брезгливо пробурчал он, всматриваясь в широко открытые испуганные глаза.        Его виски снова неприятно запульсировали от болезненного мычания, пробивавшегося сквозь тряпки, которые стягивали рот больного.       — Пора сделать уборку — почти мелодично пропел Зандик хриплым голосом и поднялся с корточек, разгибая колени.        Тащить тела одному было непросто. Рука неприятно ныла от боли, а сил в мышцах, честно говоря, почти не было. Плитка с раздражающим чавкающим звуком пачкалась кровью и гноем — следами от нарывов.        Через час с лишним мучительного таскания человеческих тел Зандик стоял у края ямы, в которую чуть не провалился утром, и отряхивал руки. Первых спустить было не сложно. Связанные из грязных старых простыней канаты хорошо держали неподвижные тела. А вот последний боролся и противился, он дергался на противоположном конце каната так сильно, что на полпути простынь выпала из рук Зандика и раздался звук тела шмякнувшегося на дно. Он сжал стертые в кровь от трения ладони и подошел к краю, бросив вниз брезгливый взгляд. До ушей донесся тихий шорох и болезненный стон.       Значит последний был еще жив. Хотя то мало интересовало юношу…        Вернувшись в стены лечебницы, Зандик заполнил лист дежурства, где кроме его записей уже давно ничего не было. Пациенты сменились сухим «объекты». Наблюдения за лечением перекрывались записями об экспирементах поверх строчек.        Глубокой ночью из зеленой части Сумеру ветром принесло тяжелое грозовое облако, и иссохшую землю пустыни оросил холодный дождь.        Зандик устроился на крыше, ловя открытым ртом дождевые капли. Они падали в пересохшее горло, стекая по спадающим стенкам и губы медика поблёскивали от спасительной влаги. Выставленные во двор кувшины наполнялись водой.       Спустившись вниз, Зандик наклонился к одному из сосудов и с наслаждением припал к нему губами. Эта грязная, мутная жидкость, смешавшаяся с пылью, песком и паутиной, казалась ему небесной амброзией.        Улыбнувшись он умыл лицо каплями дождя. Пальцы зарылись в волосы, зачесывая их назад, тем самым убирая со лба.       Это был знак. Определенно знак.       Следующим же днем Зандик начал планировать свой путь. Он собрал некоторые записи в холщовую сумку, набрал воды, оставшейся после спасительного дождя, и сорвал колючие красноплодники. Их пресный вкус был противен ему, но выбора особо не представлялось.       Выдвигаться пришлось вечером. Это был шаг вникуда.       Впереди бесконечные пески.       Он мог бы смириться с мыслью о смерти после того, как вода кончилась, а последний красноплодник был съеден так, будто Зандик ничего вкуснее в жизни не пробовал.       Он был готов рухнуть на песок от усталости, но продолжал идти долгие часы пока не встретил Его.        Итак незнакомец жестикуляцией пригласил спуститься вниз, и Зандик послушно проскользил по песчаной горе к подножью. Теперь, когда он видел лицо мужчины вблизи, он хорошо понимал откуда тот пришел, и так же хорошо понимал, что им будет о чем поговорить.       Так что он поднял уставший взгляд на…                                                 но это уже совсем другая история.