Грешник

На пороге храма слышится стук громоздких каблуков по бетонному полу. Двери церкви распахнуты в разные стороны, за святой обителью стеной льет дождь, крупными каплями осыпаясь на широкие плечи вошедшего, обтянутые плащом. Раздается грохот молний, облака трясутся от силы грома – само небо гневается сегодня на одного конкретного человека. — Чон Чонгук. Молодой священник поворачивается к мужчине в мокром плаще, не переставая шептать молитвы. Но небеса глухи к мольбам этого человека, поклявшегося нести свет в мир людской, но породившего лишь грязный грех. Его покусанные губы трясутся, пока он перечитывает слова заветные, черная священная ряса собирается складками на пухлых бёдрах, заставляет мужчину, за чьей спиной грохочут величественно молнии, задержать глаза на красивых округлостях. Капли грузно разбиваются о пол, падая с краев плаща. — Не подходи, нечисть! — Чонгук вдруг кричит, когда длинные пальцы незнакомца начинают пересчитывать молитвы на четках деревянных, украшенных символами смерти – символами чернокнижников. Он весь трясется в страхе небесной кары, снизошедшей до него в виде Ким Тэхена – жестокого убийцы, таинственного чернокнижника и вершителя правосудия на земле. Вот только правосудия своего, а не Божьего. Вошедший расстегивает накидку, снимает капюшон и одним движением скидывает с плеч мокрую ткань, что тяжелым грузом валится на пол, марая священную обитель. Черные дикие глаза, словно два чертовых омута, выглядывают из-под влажных кудрей и врезаются в испуганные до дрожи Чонгуковы, что пятится назад, почти падая. Четки в его руках, наделенных дьявольской силой, кажутся бесконечно длинными, пальцы продолжают мерно пересчитывать кубики, оглаживать точеную поверхность дерева. Тэхен скалится, подходя ближе и оглядывая жадно этот лакомый кусочек, наконец поддавшийся греху и совративший собственное тело, погладив себя откровенно впервые в жизни и получив от этого истинное наслаждение. Греховное наслаждение. Чонгук мечется глазами по помещению, надеясь найти выход, но путей отступления нет. Лишь молитвы и раскаяние, но их все равно никто не услышит. Он остался в запертой наглухо клетке с диким, необузданным зверем. — Не подходи! — Чонгук выставляет перед собой увесистый крест священника, который все это время покоился на его груди. Наивно полагает, что это ему поможет. Тэхен ухмыляется, подходя еще ближе и к концу ряда молитв. Его откровенно забавляет трясущийся в слезах и покаяниях Чонгук, ищущий глазами Библию на стоящих в зале небольшой церкви лавках. На них нет ни единого экземпляра. Тяжелые двери захлопываются, отрезая ураган и ливень от прижатого к стене щекой Чонгука, кричащего молитвы, и Тэхена, судорожно собирающего черную рясу складками на вспотевшей пояснице священника. — Молю, не надо! — слезы вновь обжигают щеки Чонгука, закусывающего губу и сдерживая греховные стоны удовольствия, когда крепкие пальцы разводят влажные ягодицы, проникая внутрь розовой опухшей от мастурбации священника дырочки на одну фалангу. Чонгук вновь противоречит сам себе: отчаянно молит Тэхена остановиться, но поддается бедрами назад, получая грозный шлепок по мягкому бедру. На подушечки пальцев падает первая смолистая капля природной прозрачной смазки. Вторая ладонь чернокнижника, повесив четки на запястье, зарывается в волосы Чонгука, оттягивая до боли в корнях и заставляя молодого священнослужителя прошипеть, насаживаясь уже на два пальца и томно, влажно обхватывая их стенками. Дрожащие руки упираются в стену, украшенную фресками, трясущаяся под рясой грудь бешено вздымается, дыхание сбивается, ресницы, мокрые от слез, слипаются, а из пухлых губ вырываются тихие откровенные стоны. — Как тебе не стыдно быть поглощенным смертным грехом прямо под крышей священного храма? — Тэхен шепчет на ухо, грубовато вгоняя три пальца в хлюпающее скользкой смазкой и отлично поддающееся напору отверстие. Скалится довольно, добравшись до чудного лакомства. Чонгук мямлит что-то неразборчиво. Как же красиво он утопает в своих желаниях – Тэхен любуется с удовольствием этой поистине божественной картиной. Набухшая крупная головка мягко проскальзывает в подготовленное нутро, вырывая тяжелый вздох, прерванный будоражащим шумом грома за стенами храма. Тэхен входит до конца, поддерживая Чонгука за голову, прижимая ее к холодной стене, и бедра, расставленные в стороны. Смятая ряса трясется вместе с мерными глубокими толчками и шлепками тяжелых, налившихся яиц чернокнижника о нежный, чувствительный шовчик Чонгука, ведущий от болезненно стоящего небольшого члена до припухшего кольца мышц, сейчас почти до предела наполненного увесистым членом нечисти, увитым выпуклыми венами и красивыми припухлостями. Толчки ускоряются, Чонгук стонет, не сдерживаясь, и мычит, откидывая голову на плечо Тэхена, уложившего свою широкую ладонь прямо на его горло. Пальцы сжимали крепко, но не заставляли задыхаться. Удерживали, подчиняя священника греховной нечисти. Волосы Чонгука спутались, прилипая к красным в темноте, освещаемой лишь свечами, щекам и скручиваясь в кудри, по шее ползет капля пота, ряса на пояснице неприятно намокла, а грудь приятно до боли потиралась о холодную бетонную стену, пока его буквально втрахивали в нее, прижимаясь грудью к спине и подхватывая под припухший низ живота. Тэхен слегка нависает над священником, придерживая его дрожащие и разъезжающиеся ноги. Вдруг шею стягивает узкая полоска деревянных небольших кубов, на каждом из которых выгравирована молитва чернокнижника. Или заговоры и проклятия. Длинные четки впиваются в натертую кожу шеи, заставляя задыхаться и закатывать хрипящего Чонгука глаза, хватаясь за горло. Тэхен попеременно то оттягивает голову за четки назад, принуждая задержать дыхание до жжения в горле и высохших неприятно губ, то отпускает, позволяя почувствовать желанный глоток воздуха в раздраженном горле. Тэхен выходит из Чонгука на грани эйфории, отпускает четки болтаться где-то рядом с крестом на груди, поворачивает к себе лицом и поднимает за бедра, резко прижимая спиной к стене и вновь выбивая из легких весь воздух. Дрожащие от похоти ноги обхватывают поясницу, а крупный член, требующий разрядки, входит на всю длину, выбивая плаксивые, чувствительные поскуливания и шипения. Смазка густо марает пухлые бедра, брюки Тэхена, черную рясу. Малиновые губы прижимаются к чужим, покусанным и отведавшим, наконец, истинный грех на вкус, язык проскальзывает в рот священника, вылизывая внутреннюю часть щек потерянного в ощущениях Чонгука и сладкое ребристое небо. Губы скользят друг по другу откровенно, прижимаясь с силой. Священнослужитель кончает с выдохом, пачкая одежды еще больше, сжимает в себе излившийся, начинающий опадать член Тэхена, вовлекающего Чонгука в дикие, остервенелые поцелуи и шипящего на ухо, на секунду отрываясь от сладких губ: — Ты так прекрасен в своем грехе, Чонгук-а.