月兔

Как говорила Химеко, «Чашка кофе способна разговорить даже немого и выудить правду даже из патологического лжеца». Это все, конечно, были метафоры, но маленькие собрания вокруг столика с ароматным напитком в какой-то момент стали неотъемлемой частью путешествия на экспрессе, и так же, как пассажиры собирались вместе для обсуждения вопросов межгалактической важности, они собирались и за чашкой кофе. Всего за день могло быть от двух до пяти таких собраний, в зависимости от уровня усталости Химеко и готовности пассажиров к скачкам давления, но после полуночи все встречи в общем вагоне неминуемо превращались в один долгий кофе-брейк — и только Пом-Пом могла разогнать полуночников по местам, проснувшись, чтобы попить воды. День, ночь, утро, вечер, — ничего не имело значения в открытом космосе, — и все же биологические часы брали свое. Келус никогда не понимал, по каким правилам работают его собственные биологические часы, потому что в Белобоге его почти круглосуточно тянуло в сон, на Лофу Сяньчжоу он вообще глаза не закрывал, а на экспрессе мучился бессонницами, даже если выдыхался до потери сознания. Тогда он принимал решение вернуться в общий вагон и, нагло пользуясь добротой Химеко, на несколько часов оставался слушать истории Вельта, ткнувшись носом в кофейную чашку. Так было и в этот раз. Ему снилось что-то темное, липкое, мерзкое, вьющееся черными маслянистыми змеями внутри его груди, и вместо горящего пламени Стелларона в кишащем клубке медленно тлели ребра, покрываясь серой коростой золы. Келус не понимал, можно ли считать кошмарным сном тот, после которого на ресницах не остается ни слезинки — только чувство замешательства и одиночества, но что-то ему подсказывало, что, в какую бы градацию кошмарности его сны ни вписывались, выспаться с дамокловым мечом над головой было несбыточной мечтой. Скрип конского волоса раздражал. — Не спится, Келус? — Химеко в уже привычной манере придвинула к краю столика вазочку с печеньем и, бросив на Вельта непередаваемый взгляд, улыбнулась сонному Первопроходцу. — Не заигрывай с бессонницей, пока она не стала хронической. — Это из личного опыта? — буркнул Келус, усаживаясь на диванчик. Вельт скромно поставил перед ним чашку с кофе и опустился рядом. — Можно и так сказать, — мурлыкнула Химеко, погладив юношу по плечу. — Еще будучи девочкой, я злоупотребляла своим личным временем, и однажды поймала себя на мысли, что не успеваю жить. Пришлось наверстывать упущенное. Жертвой пал сон. Келус сделал пару глотков. Вельт как всегда положил ровно столько ложек сахара, сколько он и хотел — это определенно был талант! — А Вы, Господин Янг? — повернулся парнишка к мужчине, задумчиво попивающему свой кофе. — Тоже не успеваете жить? Вельт мягко улыбнулся и, покачав головой, отставил чашку на блюдце. — Я не спал однажды порядка двух лет, — сказал он так буднично, будто это было в порядке вещей — и Келус почувствовал себя маленьким ребенком, которого заставляют поверить в Санту, — но это мне совсем не мешало. Я, если уж совсем честно… Привык. — И почему не спали? — Келус нервно покосился на Химеко. Так без интереса смотрела в окно. — Слышал голоса, — ответил Вельт все так же спокойно и уверенно. — Зато у меня всегда была чудесная компания. Я, можно сказать, благодарен судьбе за такой щедрый подарок. И Келус не до конца был уверен, был ли он готов поверить Вельту. Потому что в таком случае ему определенно стоило навестить какого-нибудь именитого врача и справиться о сохранности рассудка своего чудного попутчика. — Большая часть пассажиров Звездного Экспресса мучаются бессонницей, — Химеко задумчиво накрутила на палец прядь волос и сощурила глаза, глядя в бескрайнюю тьму, усеянную сверкающими мушками звезд. — Быть может, это наше наказание за то, что мы идем по пути Освоения. Все-таки, истина не особо любит поворачиваться лицом к тем, кто предпочитает понежиться в постели. Иначе бы все тайны мира давно были раскрыты лентяями. Келус задумчиво осмотрел пустые диваны. Поймав его изучающий взгляд, Вельт тепло улыбнулся и, прикрыв глаза, поправил очки. — Некоторые предпочитают вести неравный бой с самими собой в гордом одиночестве, чтобы близким не пришлось становиться свидетелями их поражения, — сказал он, — но это вовсе не значит, что им не нужна помощь. Иногда Келус не хватал звезд с неба, — в конце концов, он совсем недавно начал осознавать себя как человек, и в памяти его все еще красовалась огромная брешь, кое-как заткнутая ядовитым светом Стелларона, — и все же ему не составило труда уловить аллегорию. Из всех них действительно скрытным и неприкасаемым можно было назвать только одного человека, и именно этот человек, как показали недели совместного путешествия, прятался ото всех за запертой дверью и кричал в подушку по ночам, а утром играл в молчанку, как бывалый партизан на допросе. Дань Хэн никому не доверял. Он пытался держаться открытой и дружелюбной Март, всегда был вежлив и учтив с Келусом, искренне тянулся к совместным обсуждениям и мужественно справлялся с порой иррациональными решениями своих спутников, но… Этого было недостаточно. Глядя на него, создавалось впечатление, что все происходящее вокруг настолько чуждо ему, что он лишь бездумно повторяет слова и действия за теми, кто их инициировал, старательно пытаясь поместить свои ноги в чужие следы. Он, возможно, был многим более одинок, чем Келус. В конце концов, у Келуса всегда была Кафка — даже если она не видела в нем ничего, кроме сосуда для Стелларона. Кто оставался у Дань Хэна, отними у него Звездный Экспресс и его взбалмошных пассажиров? Он сам?.. — Пойду к себе, наверное, — Келус допил кофе и встал с дивана. — Спасибо за компанию. Химеко понимающе кивнула, томно прикрыв глаза. — Не за что, светлячок, — шепнула она, опустив голову на плечо Вельту; тот торопливо спрятал в перчатку мягкую улыбку, словно боялся ей спугнуть спонтанную нежность Химеко. — Приходи еще. Кофе хватит на всех. Пересекая вагон неторопливым шагом, Келус неосознанно замедлился у двери в комнату Дань Хэна. Воровато осмотревшись, он подался вперед, приник ухом к холодному лаковому покрытию и закрыл глаза, всецело превратившись в слух. За дверью было тихо. Мерно отсчитывали космосекунды стрелки часов. Жужжали серверные блоки. Дыхания слышно не было. — Дань Хэн? — тихо окликнул парня Келус, не решаясь постучать в дверь. — Все хорошо? В комнате послышался скрип постельного белья, глубокий вдох и долгий выдох. Рваный, как береговая линия и тяжелый, как мраморная плита. — Все в порядке, — ответил он сиплым шепотом, но Келус ему не поверил — он знал его всего ничего, но уже научился усматривать ложь в его словах. Вероятно, Дань Хэн был не очень хорошим лжецом. — Я могу зайти? — спросил Келус, нервно поглаживая пальцами дверную ручку. Последовал еще один протяжный вздох. — Нет, — коротко бросил Дань Хэн. Снова все стихло, умерли человеческие звуки, осталось только тиканье и жужжание. Келус стоял еще какое-то время за дверью, тоскливо прислушиваясь к звукам в комнате, как щенок, выставленный хозяином на балкон за непослушание, пытаясь справиться с мучительным желанием дернуть проклятую ручку и зайти внутрь. — Ты еще там? — переспросил Дань Хэн. — Ага. — Я же уже сказал, уходи. — Ну, чисто технически, ты не сказал мне уходить, — пробубнил Келус, ткнувшись лбом в дверь. — Ты сказал мне не заходить. Это другое. По ту сторону двери послышался короткий нервный смешок. Затем по полу рассыпался шорох шагов, Дань Хэн открыл дверь, и Келус, не успев вовремя отстраниться, чудом остался стоять на ногах, едва не повалившись на парня. Отшатнувшись, он поднял на парня виноватый взгляд и неловко развел руками, но никаких ужимок не хватило бы на то, чтобы сгладить холодную тоску во взгляде Дань Хэна. Март всегда говорила, что у него пустые глаза, но теперь Келус видел в них не отсутствие интереса, а отсутствие жизни как таковой — все живое в них перекрывало мылкое марево застоявшихся слез. — Что ты хотел? — спросил Дань Хэн, привалившись плечом к дверному косяку. — Тебя?.. — Келус отвел взгляд. — В плане, узнать, как ты… После всего, что произошло на Лофу. Дань Хэн цыкнул. — Это не могло подождать до утра? — Ну, судя по тому, что ты все-таки открыл мне дверь, не могло, — беззлобно, но с ощутимым напором ответил Келус, нахмурив брови. — Если хочешь, чтобы я ушел, можешь просто… — Заходи, — развернувшись спиной к парню, Дань Хэн вернулся в комнату, оставив дверь приоткрытой. — Только не шуми. Разбудишь Март. В комнате приятно пахло благовониями, медленно тлеющими на книжной полке. На экране одного из планшетов высвечивался текст какой-то книги, голубой перламутр ласково переливался под разложенным футоном. Дань Хэн сел в углу матраса, подтянул колени к груди и, обняв себя за ноги, повернул голову к сенсорной панели. Золото многочисленных символов соскальзывало с экрана на его лицо, оставляя теплые блики на коже и в зрачках. Немного подумав, Келус медленно подошел к спальному месту и, поднявшись на площадку, сел на матрас. Вежливости ради он даже стянул с себя кроссовки. Было как-то совсем неправильно пачкать своими истоптанными подошвами чужую постель. — Тебе не холодно спать на полу? — поинтересовался он, ненавязчиво подсаживаясь чуть ближе. Дань Хэн повернул к нему голову. — Келус, мы в космосе, — в его взгляде промелькнуло унизительное снисхождение. — Тут везде одна температура. — Не правда, — Келус улыбнулся. — У тебя в комнате холоднее, чем у Март. — Тут просто реже кто-то бывает. — Ну, я бываю довольно часто, — парень дернул плечом. — У тебя много интересной литературы. Дань Хэн снова отвернулся к панели. — Я рад, что тебе пригождается. С его слипшихся ресниц скатилась на щеку маленькая невыплаканная слезинка, но Дань Хэн не шелохнулся. Только тяжело вздохнул. В его голове, кажется, щелкнул какой-то переключатель, какая-то тонкая ветвь хрустнула и сломалась пополам, и вслед за одной слезой покатилась вторая, за ней — третья, затем пятая, десятая, и так до бесконечности, пока он не закрыл лицо руками. Он все так же не издавал ни звука, словно боялся, что, если выпустить боль наружу, она обязательно возьмет себе в жертвы кого-то еще. — Эй, Дань Хэн… — Келус протянул к нему руки, но Дань Хэн отмахнулся, болезненно ударив его по запястьям. — Прости, я просто… Подумал, вдруг тебе нужна помощь… Дань Хэн покачал головой. Руки его бессильно опустились на колени, и Келус, снова сократив расстояние, взял его за плечи и мягко притянул к себе, обнимая с такой опаской, словно Дань Хэн был хрустальным и от всякого неловкого движения мог разбиться. Келус никогда не видел его настолько слабым, и эта картина заставляла что-то в глубинах его души, там, где таилась черная опухоль вселенной, сжиматься в ком и вибрировать, как вибрируют камни, когда в землю под ними бьет молния. Боль, обида, тоска, ненависть — ужасная ненависть, тяжелая, свинцовая, ядовитая, как ртуть, — чувства сменялись осколками в калейдоскопе, стоило только закрыть глаза. Дань Хэн был его постоянной. Его константой. Таким он был и для Март, видевшей в нем старшего брата, и для Вельта, оберегающего его прошлое с трепетом мудрого родителя, и для Химеко, непонятно откуда приносящей для него благовония и крепкий чай. И когда под ногами константы дрожала земля… Мир неизбежно менялся к худшему. — Уйди, пожалуйста, — тихо выдохнул Дань Хэн и, подавившись всхлипом, схватил себя за горло, будто собирался вырвать из себя все звуки, прежде чем хоть одним из них станет началом плача; Келус взял его за руку и осторожно отнял ее от горла. — Если правда хочешь этого, то скажи еще раз, — попросил его Келус. Этому трюку он научился еще в Белобоге, у Сварога: когда Клара начинала капризничать и что-то в сердцах говорила роботу, тот, вместо того, чтобы сразу принять ее слова в штыки, просил ее подумать еще немного и повторить. Он сравнивал это с перегревающимся двигателем: когда из него во все стороны бьет пар и летят искры, его поведение непредсказуемо и не может быть истолковано как образцовое. Нужно переждать, пока «двигатель» охладится и повторить проверку — иначе есть риск списать в утиль годную машину! Люди тоже были машинами… В каком-то роде. Сложными и хрупкими, нашинкованными множеством проводов-артерий и нервов, но все еще машинами, со своим функционалом и своими ограничениями. Нужно было просто понять, как работать с каждой из них. Не так уж и сложно, а? Дань Хэн вздохнул. Плечи его опали, руки бессильно повисли, и там, где его щека касалась плеча Келуса, скоро стало мокро от слез. Закрыв глаза, Келус мягко гладил его по спине, обводя пальцами проступающие косточки грудной клетки, и молча слушал, как боязливо, стыдливо и неумело Дань Хэн плачет, судорожно глотая воздух. Он не хотел ничего говорить, не хотел успокаивать, лезть с непрошенными советами или навязывать какой-нибудь универсальный рецепт счастья — знал, что не поможет. Что бы ни творилось внутри у Дань Хэна, это чувство было непознаваемым. Значит, его следовало просто принять, объять и разделить на двоих, пока этот нарыв не созреет достаточно, чтобы можно было его прорвать. Келус не знал, как обращаться с людьми, когда им больно. Ему было больно, но в такие моменты кто-то всегда был рядом, держал его за руку, хлопал по плечу, гладил его щеки, крепко обнимал, пытался наставить мудрыми словами — он всего этого хотел и он все это получал. Дань Хэн хотел, чтобы его оставили наедине с его болью. Таков был его путь. Но как идущий по пути Освоения, Келус был обязан заглянуть в эту бездну, чтобы увидеть в ней маленького напуганного мальчика и, протянув ему руку, выдернуть его на свет. — Знаешь, когда мы были на Лофу, Господин Вельт рассказал мне легенду со своей планеты, — Келус чуть крепче обнял парня и пригладил его взъерошенные волосы; они всегда казались ему безумно жесткими, но первое впечатление оказалось обманчивым. — Про лунного зайца. Он сидел на луне совсем один и целыми днями толок в огромной ступе снадобье бессмертия, продлевая им свою жизнь. Шли годы, но заяц оставался один. И как бы долго он ни жил, одиночество становилось только более невыносимым. Звучит как рассказы Фу Сюань о Яоши и пути Изобилия, но… Если подумать, эта история ведь совсем не про бессмертие, не находишь? На несколько секунд в комнате воцарилось молчание. Келус нервно изжевывал губы, надеясь, что за смелое решение открыть рот его все-таки не выставят за дверь, и его надежды оправдались — в кои-то веки без сопутствующей драмы. — А про что? — тихо спросил его еще больше осипшим голосом Дань Хэн. — Про одиночество, — Келус невесело улыбнулся самому себе. — Мне кажется, вечность сама по себе не так уж плоха. Да, повторять одно и то же, жить днем сурка — это страшно, но когда рядом есть кто-то, с кем можно разделить эту вечность, она кажется уже не такой мучительной и не так настойчиво искушает на дрянные мысли и деструктивные поступки. Дань Хэн усмехнулся. Кажется, приступ отчаяния медленно сходил на нет. — Это звучит слишком идеалистично, — он немного отстранился и посмотрел Келусу в глаза — веки у него были тяжелыми, налитыми, опухшими от слез. — Есть люди… С которыми никто не захочет разделять вечность. И хоть Келус, с его наивностью, еще не успевшей выветриться из русой головы за столь короткое время «новой жизни», не мог в полной мере согласиться с Дань Хэном, он решил его не переучивать. У него определенно был повод иметь такое мнение. Возможно, следовало сказать «спасибо» за то, что он, считая Келуса идеалистом, посмел его высказать. — Может быть, — ответил Келус и, взяв в руки лицо Дань Хэна, большими пальцами смазал мокрые дорожки, оставшиеся на щеках от слез, — но тебя это не касается. Потому что у тебя есть я. Есть Март. Есть Химеко и господин Вельт. И пока хотя бы один из нас жив, ты не будешь один. Понял? Дань Хэн не ответил. Он тяжело вздохнул и, бессильно подавшись вперед, ткнулся лбом в грудь Келуса. — Ты так уверенно говоришь о вещах, о которых не можешь знать наверняка, а сердце бьется, как у птицы, — прошептал он. — Может, потому что знаешь, что врешь? — А может, потому что я переживаю за тебя? — рыкнул Келус. — Ты не чужой мне человек. Возможно, самый близкий. И ты очень ошибаешься, если думаешь, что в вагоне настолько чудесная звукоизоляция, что я не слышу или не хочу слышать, как ты кричишь по ночам. Или плачешь. Или ходишь по комнате. Или кидаешь книги. Или… Вдруг Дань Хэн поднял голову и, крепко впившись в шею Келуса, толкнул его на спину. Сперва Келус подумал, что так и умрет: все-таки, при всем внешнем спокойствии Дань Хэн был достаточно вспыльчивым, чтобы ненароком придушить того, кто так опрометчиво опустил голову в его тьму и еще более опрометчиво попытался его оттуда вытащить. Но вместо того, чтобы начать душить Келуса, весьма жалко повалившегося на матрас с разинутым ртом и широко раскрытыми глазами, Дань Хэн взял его за щеки и, сев сверху на его бедра, наклонился за терпким сухим поцелуем. Келус не был уверен в том, что когда-либо целовался, не знал, нормально ли то, что его губы кусают, что кончик языка горит, стоит только коснуться им языка другого, что сердце (или проклятый Стелларон, это уже было не так важно) застревает в горле и на каждом выдохе норовит выскочить — он ничего этого не знал. Он знал только, что счастлив самым странным счастьем в мире. Как человек, который наконец отмучился после долгой болезни — с правом закончить одну жизнь и вступить на путь другой. — Дань Хэн, я… — попытался он что-то сказать, когда парень отстранился, но Дань Хэн закрыл ему рот ладонью и спрятал лицо в основании его плеча. — Ничего не говори, — он коротко невесело усмехнулся. — Просто молчи. И Келус молчал. Он смотрел, как на темном потолке пляшут голубые блики морского перламутра, расплескавшегося за его спиной, как золото звезд, исчертивших панель на стене, меркнет и вновь загорается, и молчал, пытаясь на звездной карте чужого неба пытаясь найти кому-то родную Луну.