под призмой вдохновения.

его муза улыбчива, ветрена и изворотлива, никогда не даётся в руки полностью, настигает случайным касанием в абсолютно любом месте, зачастую совсем не вовремя, и тихо заразительно смеётся, вновь пропадая. чуя отчаянно устал её ловить, вынужденный всегда и везде носить с собой блокнот, чтобы не забыть то, что она шепчет ему на ухо в переполненном вагоне метро, мягко поёт под напором душа в ванной после тяжёлого рабочего дня и с хитрой усмешкой лепечет на важных встречах. его муза кошмарная, проклятая, до ужаса гениальная и дико изменчивая. она любит бросать его на долгие дни и даже недели, ещё любит вертеться всю ночь напролёт под рукой, насмехаясь и заставляя переписывать, казалось бы, отлично вышедшее предложение. она вылизывает его сладкими речами о таланте и прекрасном слоге, после словно невзначай напоминая, что без неё этого всего бы не было, и у накахары руки чешутся, а она всё смеётся. чуя одновременно обожает и ненавидит её, крепко сжимает зубы и кулаки, без устали напоминая себе, что она ему нужна и бить её даже при всём желании нельзя, а через пару минут уже морально готовится ползать на коленях и восхвалять её всю без остатка, лишь бы бархатный голос продолжал шептать на ухо необходимые крупицы красоты. его муза обворожительна и прекрасна, строптива и непреклонна, но накахаре каждый раз удаётся вывести её на разговор, и из чужих уст мёдом и патокой льются слова прямо ему в мозг, а он слишком очарован, чтобы записывать их. и она знает об этом, усмехается почти незаметно краешками губ и наматывает на палец кудрявую каштановую прядь, смотря куда-то вдаль, а в голове у чуи абсолютная пустота, в ней соревнуются эпитеты всех типов и мастей, стараясь описать то неземное, что он видит. чуя помешан и влюблён, и даже не пытается это скрывать, когда тянет к музе руки, прекрасно зная, что она осязаема, и с непередаваемым восхищением понимая, что только для него одного. и чужой манящий голос звенит песней первых подснежников в его холодном сердце, и чуя тает, растекается чистым январским снегом перед своим личным совершенством, не способный говорить. его муза отвечает на жадные восторженные поцелуи с неменьшим трепетом, путаясь длинными пальцами в огненно-рыжих волосах. его муза восхищена им не меньше, а любит чуть ли не больше, и чуя знает это так же хорошо, как правила постановки запятых в сложных предложениях. его муза с ним окольцована, и пусть видит её лишь он один, ему плевать — накахара в неё по уши, по бешено стучащее сердце, по лёгкий тремор кончиков пальцев и бесконечные волнения писательской души. его муза — призрак, погибший уже как семьдесят лет человек, искусный писатель, на чьих работах чуя вырос — дазай осаму. и чуя не верит в это так же часто, как целует подставленные губы, видит искрящиеся смешинки в карих омутах и просто вспоминает о факте его существования. дазай — что-то за гранью его понимания, что-то бесконечное и мгновенное, что-то необъяснимое и до смешного простое. порой чуе кажется, что дазай — это смерть, но потом он понимает: дазай — это жизнь, это рождение, это суть его личного мироздания, это его вечность. и чуя боится представить, насколько он в нём увяз, но точно знает — не будет даже пытаться выбираться. у них было долгое и недоверчивое знакомство — тогда дазай ещё не имел возможности даже показаться накахаре, не то что коснуться, но они бок о бок и рука об руку уже далеко не первый год, и прошлое сейчас вспоминается лишь с тёплой, нежной улыбкой, а они не могут отказать себе в удовольствии перебрать кончиками пальцев чертоги памяти. чуя помнит запах новой квартиры — свежая побелка на потолке, цветущий июльский воздух и свобода. дом старый, и его однушка на шестом этаже не исключение, но юноша любит уют, а потому беспощадно уничтожает историю, внося на древнее полотно новые краски. тогда дазай впервые заявляет о себе — кисточка в банке со стуком переворачивается. накахара дёргается от неожиданности, но списывает всё на ветер, и дазай насмешливо смотрит на него из угла обновлённой комнаты, вслух обещая, что испортит поганцу жизнь. чуя закрасил его любимую часть потолка — осаму ни один раз пытался повеситься на этом месте. юноша начинает напрягаться, когда странности становятся постоянными — связанные между собой шнурки, снятый ночью с зарядки телефон, выложенный из рабочей сумки обед и постоянно стоящие не на местах вещи — при том, что он живёт один, и переставлять предметы не может никто, кроме него самого. не то чтобы чуя когда-нибудь верил в сверхъестественное и паранормальное, но на всякий случай присыпает солью пороги комнат и подоконники, заставив дазая биться в истерике и кататься по полу от смеха, смахивая и раскидывая по углам эту самую соль. накахара плохо спит, шугается каждого шороха и официально ненавидит то, что делит с ним жилплощадь, хотя не имеет даже малейшего представления о его природе и о том, почему беда свалилась именно на его однушку и рыжую бошку. он чувствует себя последним глупцом и идиотом на планете, когда притаскивает в дом доску уиджи, и дазай очень разделяет мнение о его умственных способностях. тем не менее, когда чуя усаживается на пол в окружении свечей, осаму опускается рядом, с любопытством следя за огненными бликами, бросающими кривые тени на чужое лицо. отрицать, что чуя симпатичен — глупо и бессмысленно, поэтому дазай признаёт — засранец выглядит как одно из красивейших, что доводилось видеть призраку за всю его настоящую и загробную жизнь. накахара кладёт пальцы на деревянный треугольник, пару секунд колебрется, вздыхает почти мученически, бормоча под нос, что всё происходящее — тотальный идиотизм, а потом громко произносит: — ты здесь, сволочь поганая? дазай заливисто смеётся, томит юношу несколькими секундами ожидания, а после с усилием тянет чужие руки к отметке «да». чуя вздрагивает, вертит головой по сторонам, словно стараясь увидеть неудачного шутника, но вокруг лишь полутьма, разрезаемая тёплым огнём свечей, и слабый свежий ветер сентября из приоткрытой форточки. накахара чуть нервно сглатывает, усмиряет путающиеся мысли, внутренним чутьём ощущая, что на него смотрят. — я чем-то разозлил тебя? — в голос проникает почти незаметная дрожь, и юноша недовольно морщится с этого. дыхание замирает, когда дерево под пальцами вновь приходит в движение. в центре вырезанного круга останавливается «нет». дазай весело улыбается, замечая на красивом лице смятение, и мысленно отмечает, что накахара очарователен. призрак действительно не злится, потолок он простил чуе почти сразу, сейчас в нём играет исключительно интерес и непомерное желание вывести юное дарование на эмоции. — что тебе от меня нужно? — находится накахара, и неожиданно поднимает глаза, смотря прямо на дазая. мужчина шокированно отшатывается, только спустя долгие пару секунд понимая, что чужой взгляд устремлён в стену, а не на паранормальное существо. дазай встряхивает головой, обдумывает ответ, бессовестно разглядывая чуть припухшие от нервных укусов губы, и довольно усмехается, ведя чужими пальцами по буквам, пока они не образуют короткое «ты». чистое и искреннее недоумение перекашивает правильные пропорции юного лица, и осаму вырезает в памяти отдельный уголок для этого момента. — на кой я тебе? — сразу вопрошает чуя и на этот раз не получает ответа, начиная злиться. — эй, я серьёзно, ты просто так мне жизнь портишь? в центре деревяшки появляется издевательское «да», и накахара готов рычать рассерженным псом, не чувствуя уже ни капли страха. невероятным усилием воли чуя вынуждает самого себя успокоиться, вспоминает шлейф лаванды и манящее тепло солнечных лучей, укутывает своё сознание атмосферой беззаботного детства, вытесняя агрессию и желание размазать невидимое нечто ровным слоем по недавно положенному асфальту. — давай попробуем прийти к компромиссу, — миролюбиво начинает чуя, скрипя зубами. — как тебя зовут? по буквам собирается «дазай осаму», и голубые глаза лезут из орбит, стремясь покинуть тело. накахара вспоминает биографию любимого писателя, вспоминает, почему выбрал именно этот район, когда переезжал, и в мозгу ярким шрифтом вспыхивает адрес места, где маэстро и гений пера нашёл освобождение в смерти. — тот самый что ли? — голос хрипит, садится до шёпота, звуча так поражённо, как не звучал в детстве после новости о том, что деда мороза никогда не существовало. — «исповедь неполноценного человека»? «закатное солнце», «листья вишни и флейта»? и пока чуя судорожно тараторит, ему отвечают краткое «да». осаму приятно поражён, давно умершей душе искренне льстит такое внимание и знание, а ещё он вспоминает книжную полку, появившуюся дома после переезда рыжего, и собственное имя, на удивление часто мелькающее среди разномастных корешков. из мыслей его выдёргивает чужой вскрик и взгляд широко распахнутых лазурных глаз, направленный теперь уже точно на него. дазай отвечает ему не меньшим удивлением, застывая на месте, и когда накахара не своим голосом шепчет «ахуеть», осаму осознает, что его видят. и это знание захлёстывает всё его погибшее, истлевшее существо невероятно сильной волной ощущений, которых он, кажется, не чувствовал даже при жизни. и тогда начинается их история. они узнают друг друга осторожно, с опаской и неверием, сидя в разных углах маленькой спальни. чуя ответственно борется с желаем сбежать, долго не может поднять челюсть с пола, когда дазай начинает говорить, до чёртиков и дёргающегося глаза пугается того, что может его слышать. осаму же всячески старается откинуть собственный шок и со временем понимает, что является видимым лишь тогда, когда сам этого хочет, что, по правде говоря, очень упрощает ему сосуществование с накахарой. они привыкают постепенно, находят общий язык и на удивление быстро сживаются, больше не воспринимая друг друга, как нарушение законов мироздания и погрешность в системе жизни. для дазая становится нормой будить юношу по утрам громкими песнями или падающими предметами, управлять которыми с каждым днём становится всё легче. он всё равно пакостит, ставя ему невидимые подножки или утаскивая из ванной полотенце, пока тот моется, чтобы потом после оклика вернуть, нарочно смущая завернувшегося в шторку накахару своим присутствием. чуя же, привыкнув, становится до ужаса говорливым, поёт осаму баллады и, захлёбываясь словами, рассказывает, как в детстве наткнулся на его произведение, и после уже не смог остановиться, а кончики ушей тем временем предательски окрашиваются восхищённым румянцем. с неловкостью признаётся, что тоже пишет, и почти умирает от стыда, когда дазай вслух зачитывает его кривые речевые обороты, специально паря где-то под потолком, чтобы чуя не смог его достать. осаму приглушённо смеётся в кулак, скрывая широкую улыбку, а потом долго расписывает все плюсы и минусы чужих работ, больше хваля, чем критикуя. они точно не помнят, в какой момент решили писать сообща, но с тех пор слог чуи взлетел до небес, ему начали нравится свои короткие рассказы, а ещё через какое-то время в свет вышла его первая полноценная книга, без затруднений пройдя редакцию, и выпустилась под псевдонимом «арахабаки», сразу наделав много шума в литературных кругах общества. накахару много критиковали и не меньше хвалили, но ему было куда важнее мнение одного погибшего много десятилетий назад человека, чем бесконечные статьи и обсуждения других людей. тогда осаму лишь улыбался ему на конференциях и интервью, одними губами шептал, что чуя большой молодец, и пусть он мог даже кричать во всё горло, не переживая, о том, что кто-то может услышать, но юноша всё равно был непомерно благодарен ему за то, что дазай не отвлекал, а молча поддерживал, напоминая, что он рядом. спустя много лет чуя всё ещё пишет вульгарно и нагло, а дазай вносит в текст мелкие корректировки, и прямая пошлость превращается в утончённую, смелую игру слов. всего полгода назад накахара наконец начинает публиковаться от своего имени, что несказанно радует призрачного гения, и всегда в посвящении книг оставляет короткое «в честь о. д.», ни под какими пытками и каверзными вопросами прессы не раскрывая личности того, о ком он пишет. и каждый раз, когда чую спрашивают о загадочных инициалах, он молчит лишние две секунды, прикрывая глаза. никто не понимает, но многие предполагают, чем вызвано это явление. самой частой гипотезой остаётся то, что мужчина вспоминает кого-то очень дорогого его сердцу, потому что потом, когда лазурные омуты вновь появляются на свет, не скрытые более завесой век, чуя улыбается до отчаянного широко и радостно, неизменно отшучиваясь на попытки журналистов что-нибудь выяснить. а дазай тем временем мягко отходит за его спину, сыто слизывая с собственных губ чужой привкус. целовать его впервые было странно, отчасти безумно и дико, но иначе было просто никак — чуя не смог бы больше сдерживаться. тогда дазай ещё еле ощущался, был больше фантомом, похожий на плотный сгусток воздуха или тончайший невесомый шёлк, не отдающий ни человеческим теплом, ни могильным холодом. он просто был, но был так близко, так запретно и так сладко, что у накахары обезумевшим пчелиным роем носились мурашки под кожей, пронзая тело от кончиков пальцев до затылка. со временем дазай обретал краски, набирал силу и плотность, пока не стал окончательно осазяем — одним лишь чуей, не видимый ни для кого больше, и от одного этого знания у накахары в лёгких разрастались невероятных красот цветы, заставляя дышать не воздухом, а сладостным нектаром понимания. осаму никогда не говорил, но чуе и не нужны были слова, чтобы видеть не меньший восторг на дне глубоких карих глаз. он погиб семьдесят лет назад, но пока чуя целует его, дазай уверен — он не просто живой, он бессмертный. они впервые зашли дальше, когда календарь отмерил третий год с их первой встречи. сами не до конца поняв, что именно ими двигало, сплелись в клубок из ощущений и чувств, отдали себя в чужие руки полностью, доверились без остатка и шанса отступить. это было не менее дико и безумно, как и всё, что их связывало между собой. они разрушили последние законы и правила, затянули морскими узлами нити своих судеб, вплелись друг другу в спираль днк, уничтожили понятия жизни и смерти, соединили два полюса, и те впервые за миллиарды лет истории не оттолкнулись. они были первыми и остались единственными. чуя стал для осаму первым близким человеком после смерти, первой любовью за всё существование и единственным, кто смог принять его таким, какой он есть. дазай, в свою очередь, был для накахары первым мужчиной, первым зародившемся в груди сильным чувством и неповторимой, абсолютно исключительной музой, в отношениях с которой юноша ни за что не собирался ставить финальную точку. они прикипели, прониклись, сплелись однажды по велению судьбы, и уже не смогли разойтись. признаться честно, никто из них и не хотел. между ними не было и до сих пор нет смущения, они давно уже не дети, но щёки всё равно выкрашиваются лёгкими алыми мазками, когда дазай тянет накахару на себя, падая спиной в объятия скомканого ещё с утра одеяла. чуя нависает над ним, опираясь на вытянутые руки, рыжие, мокрые после душа пряди обрамляют его лицо, и это время дазая собирать в пустующей голове хоть какие-то слова для описания своих чувств, потому что чуя невозможный. пересечение карего и голубого — словно ударившееся друг о друга камни — и в стороны летят искры, разжигая огонь страсти, что охватывает их с такой силой, словно они оба — высушенное солнцем сено, щедро политое бензином. чуя опускается губами на его шею, и медовый голос становится ниже на несколько тонов, отдаёт хрипотцой, и накахара может в моменте слагать бесконечные оды и поэмы о нём, никогда не продавая и не печатая, заучивая наизусть и сжигая в пламени домашнего камина, чтобы осаму всегда принадлежал лишь ему. дазай жмурится, задыхаясь, не понимая, почему ему до сих пор так сильно нужен воздух, если смерть давно уничтожила лёгкие, но пока чуя рядом, он не может иначе. осаму в априори не должен чувствовать хоть что-то физическое — чёрт, он ведь просто душа, по закону подлости не ушедшая в мир иной, когда всю жизнь к этому стремилась — но сейчас его охватывает адовое пламя от окружающего жара, и огонь этот ощущается слаще запретного райского плода. чуя очарованно смотрит на то, как дазая под ним ломает, как он вьётся змеёй на простынях, как бессмертное тело бьёт уязвимая дрожь, и вновь убеждается в простой истине — ему никогда не будет достаточно своей музы. он жаден как писатель, жаден как человек и до безумия жаден как влюблённый, на осаму клином сошлось всё, чего он мог когда-либо желать, о чём только в своей недолгой жизни он мог мечтать, а чуя всегда был достаточно эгоистичен, чтобы забирать себе то, что хочется. дазай перед ним — открытая книга, и накахара любовно вчитывается в каждую строчку, сцеловывает абзацы и бесконечно нежно перелистывает страницы, заучивая его наизусть. а осаму уже не нужно учить, он и так знает, ведь он провёл с чуей куда больше времени, чем чуя с ним. дазай отталкивает так, словно тянет ближе, и чуя прижимается к нему настолько, что они становятся одним целым. и тогда сознание угасает, тогда окружающий мир стирается, тогда на небе взрываются звёзды, и во вселенной остаются лишь они — не вдвоём, в одиночку. вечные и мгновенные, бесконечно близкие, дополняющие, создающие собой идеал и тем самым порождающие хаос. и в этот момент ведомая музой рука писателя порождает на бумаге новую вселенную.