***
12 июня 2023 г., 20:53
Эндрю всегда знал, что Нил не понимает, как он выглядит, то, как люди пялятся на него, когда он проходит мимо, то, как он с трудом может узнать кого-то, кто флиртует с ним, даже комплименты вызывают либо краткий миг широко раскрытых глаз, либо удивленное пренебрежение. Как будто Нил действительно не может понять искренней признательности и привязанности, которыми даже его драгоценные Лисы пытаются осыпать его.
Он не испытывает гордости, вспоминая тот момент, когда ему, наконец, пришлось выложить все это Нилу — это не значит, что я бы не отсосал тебе — это заставляет его кулаки сжаться, а медленно поднимающийся румянец добирается до ушей, вспоминая тот момент, потрясенное выражение лица Нила и его собственный пристальный взгляд маскирующий нечто гораздо более уязвимое. Эндрю не сожалеет. И он не жалеет об этом, рассказывая Нилу, не тогда, когда это дало ему мужчину, который хочет его, который хочет остаться.
Но, как Нил неоднократно повторял для Лис, он не качается. До Эндрю самым большим опытом, который у него был в отношении того, что бы это ни было, были несколько украденных поцелуев от двух девочек и одного мальчика, разделенных годами, и к ним почти не было привязано никаких чувств. В то время как Эндрю чуть не разорвал себя на части из-за того, что нашел себя и дошел до того момента, когда смог признать, что его привлекают мужчины, исследовать свою сексуальность в колонии для несовершеннолетних и в клубных закоулках, Нила избивали, если его мать когда-либо даже думала, что видела, как он на кого-то так смотрит.
Нилу не разрешалось экспериментировать; потери перевешивали любые выгоды, причем в геометрической прогрессии. И поэтому все мысли о романтике или сексе были подавлены и выброшены из головы маленького мальчика. Мэри Хэтфорд отказалась оставить ему выбор. Даже сейчас у Нила все еще не было ответа на вопрос, появилась ли эта часть его личности до или после этой женщины. Иногда он больше переживал из-за шрамов, которые она оставила, и это было неудивительно.
Нил привык к боли, к беготне. Но это было совсем другое, исходящее от того, кто должен был любить тебя, от того, от кого ты не смог убежать. Эндрю не был уверен, ненавидел ли Нил ее больше или любил, но в любом случае он видел каждый кошмар, каждую паническую атаку, каждый раз, когда Нил замирал, вспоминая ее и ее слова.
Эндрю не был новичком в травмах, но все равно было больно осознавать, что он не может просто использовать свои ножи или кулаки, чтобы справиться со всем этим. (Никогда не становилось легче, когда приходилось просто, черт возьми, существовать с этим. Быть бессильным, чтобы изменить что-нибудь, вот, как это ощущалось. Видеть, как Нилу больно, всегда казалось поражением.)
Если бы только он был тем, кто убил Мэри Хэтфорд. Если бы только он был там, чтобы убить Натана, Лолу, Ромеро, всех демонов, все еще преследующих его наркомана. (Иногда ему самому снились кошмары - те, в которых он опаздывал. Те, где он остался с телом и нарушенным обещанием.) Но подобные мысли были никчемными. Жизнь была несправедлива, особенно для таких людей, как они.
Дело в том, что Эндрю был хорошо осведомлен о неуверенности Нила в отношении своих шрамов и своего тела в целом. Он мог понять времена, когда Нил избегал зеркал и кутался в одежду, слишком большую для его тела, - он тоже так делал, хотя и по другим причинам. Он ненавидел, когда люди пялились на его запястья, на повреждения, оставшиеся на коже. С Нилом все было по-другому: ему всегда приходилось скрывать каждую частичку себя, кроме своей любви к Экси (даже это ему приходилось защищать от своей матери). У Нила не было ничего, кроме своей матери и ее "любви", за которую можно было цепляться, обещания выжить, а потом он остался один, снова втиснувшись в поношенную одежду и свирепо глядя на мир.
Эндрю вырос достаточно большим, чтобы дать отпор, показать средний палец и пырнуть кого-нибудь ножом, если они подходили слишком близко или пытались сделать что-то, что ему не нравилось (в большинстве случаев угрозы было достаточно). У Нила был слишком острый язык для его же блага и пара кроличьих лапок. В то время как Эндрю стоял и сражался, Нилу всегда приходилось убегать.
Возможно, когда-то давным-давно Натаниэль знал, как заставить людей истекать кровью. Но Нил был мучеником до мозга костей, и Эндрю никогда не видел, чтобы у этого идиота был хоть какой-то инстинкт самосохранения за все то время, что он знал этого человека. Глупо, но Нил так и не научился защищать себя.
Это сводило Эндрю с ума.
Зачем опускать голову и игнорировать ехидные комментарии, шепот, слишком громкий, чтобы его не услышали? Зачем избегать конфронтации, если она была неизбежна? Зачем пытаться отложить то, что было легче уладить?
О, Нил бы раскрыл рот. Он всегда был тем, кто начинал драку - просто, казалось, ему никогда не удавалось ее закончить. По какой причине, Эндрю не знал. В любом случае, это вывело его из себя. Нил мог сколько угодно говорить, что их сделка расторгнута, что Эндрю больше не нужно его защищать, но правда заключалась в том, что Эндрю было все равно. Если Нил может пожертвовать собой и уйти умирать с улыбкой, тогда Эндрю будет держать его рядом.
(Спасибо, ты был великолепен.)
(Нил принадлежал Эндрю - если только его идиот-мученик не скажет ему "нет", он больше не выпустит его из виду, не тогда, когда он не мог доверять миру, что тот вернет его обратно.)
Нил не был наивным или невинным, как любили думать лисы, которых он обвел вокруг пальца. Они, казалось, забыли, что это был тот самый человек, который никак не отреагировал на убийство их товарища по команде. Что это был тот самый человек, которого Эндрю впустил в свою семью. То, что Нил улыбнулся и позволил им обнять себя, означало, что он уже не тот человек, который вырос между двумя жестокими родителями и скрывался от гребаной мафии.
Была причина, по которой Нил понимал его, но все они вместе, казалось, были довольны тем, что были слепы. Неужели они все думали, что Эндрю подпустит кого-то вроде них так близко? Они называли его монстром и психопатом и все же никогда не задавались вопросом, что именно заставило Нила полюбить его.
Они заблуждались, думая, что когда-нибудь поймут. Было скучно наблюдать, как они стараются.
Нил, оживший на глазах Эндрю, был свирепым и суровым, достаточно сильным, чтобы захотеть жить и остаться. Втайне неуклюжий, когда ему позволяли быть таким. Милый и нежный, только с ним. Достаточно глупый, чтобы доверять Эндрю всем сердцем и безоговорочно. И все же, его больше нельзя было назвать несбыточной мечтой или галлюцинацией, не тогда, когда простая улыбка или изгиб бровей могли заставить сердце Эндрю биться чаще.
Такой мужчина, который смотрел на него, как на родного, и у которого хватило смелости сказать: "Я люблю тебя", даже когда Эндрю не мог сказать этого в ответ. Вот кем был Нил Джостен.
Восход солнца, Абрам, смерть - эти три константы оставались прежними. И все же Эндрю чувствовал себя изменившимся. Вините в этом мужчину, который все еще возился со своими ключами, как будто они были спасательным кругом. Глупо, глупо, глупо.
Эндрю ненавидел его. Все больше и больше, с каждым днем, пока это чувство не стало слишком сильным для его тела. Это все еще было так невероятно, что на него ничто не влияло. (За исключением того, что, ну, это больше не было правдой, не так ли?)
Точно так же, как Нил никогда бы не понял самоубийства, Эндрю, вероятно, никогда бы не понял, почему его наркоман так сильно цеплялся за то, чтобы быть живым. В эти дни он все еще боролся с желанием. Но он знал, что еще несколько лет назад, глядя вниз с крыши и держась за свои шрамы, человек, которым он был тогда, даже не смог бы понять, кто он сейчас. Он все еще жив, все еще живет, и это не ужасно.
Сюрреалистично.
— 343%, — говорит он, нарушая молчание, в которое они оба погрузились. Нил, который слишком долго старался не пялиться на себя в зеркало, останавливается - всего на мгновение. Ровно настолько, чтобы он мог увидеть, как Эндрю подходит ближе, отражение за отражением. И все же он по-прежнему не отводит взгляда от зеркала.
Эндрю задается вопросом, не утомляет ли это Нила, которому всегда приходится скручивать себя в узлы, пытаясь выяснить, кто он такой. Или, может быть, это просто какая-то ностальгия, хреновая и знакомая. Все, что он знает, это то, что смотреть на это утомительно.
Нил любит говорить, что он терпелив, но Эндрю знает правду: он терпелив только тогда, когда ему это выгодно. (Прижимая руку к шее, в дыму между двумя телами, когда ночь ослепляет его, но шрамы, которые его пальцы находят, - все, что ему нужно видеть.)
У него нет терпения выносить это выражение на его идиотском лице. Эндрю подходит к другому мужчине, стоящему бок о бок перед зеркалом, и насмехается над тем, что он там находит. — Перестань пялиться. Твое лицо не изменится внезапно.
У Нила сложные отношения со шрамами на его теле. Иногда кажется, что он их почти не замечает, а в другие дни он может думать только о них. Эндрю думает, что дело не столько в том, нравится это или не нравится, сколько в том, как их воспринимают другие люди, что глупо, совсем как его наркоман.
Его кролик моргает, а затем выдыхает, еще раз разглядывая себя, прежде чем быстро отвести взгляд, только для того, чтобы повернуться и найти его. Затем внезапно появляется кривая улыбка и холодные голубые глаза. — Я знаю. Я жив. Он - нет.
Ну, вот.
Эндрю позволяет себе прислониться к стойке и выдохнуть в ответ, представляя, как дым дует в лицо Нилу, а наркоман закрывает глаза и вдыхает его. Вместо этого они оба просто стоят рядом друг с другом в тишине, пока Нил усмиряет своих призраков. Это знакомо, то, как он делает это каждый раз; будь то паника или ярость, решимость или усталость, Нил всегда возвращается. Для самого себя и имени, за которое он так упорно боролся. Жизнь, ради сохранения которой он чуть не умер. Ничто не могло удержать его на расстоянии.
— Наконец-то до него дошло, — бормочет Эндрю, почти про себя, наблюдая за происходящим. Они не являются ответом друг другу, им не нужно, чтобы кто-то говорил им, что все в порядке или что все кончено. Они не вступают в битвы друг друга.
— Пялишься, — говорит Нил с улыбкой, откидывая голову назад и перехватывая его по пути туда.
Эндрю поворачивается и выходит из ванной, вторая пара шагов раздается у него за спиной. Нил не утруждает себя тем, чтобы закрыть дверь, когда они уходят, но это не имеет значения. Зеркало не может последовать за ним.
В воздухе витает сладковатый аромат, и Нил слегка морщит нос, когда вдыхает его. Эндрю отказывается находить это милым. — Блинчики?
— В следующий раз будь проворнее, если не хочешь, чтобы на тебе был сироп и взбитые сливки. — Эндрю безжалостно протискивается мимо ошеломленного Нила и занимает его место за столом, где его стопка опасно покачивается, а вид шоколадного соуса и нутеллы вызывает у него голодное урчание в животе. Он не тратит времени на то, чтобы вникнуть в суть, только для того, чтобы Нил притворно вздохнул, когда садится на свое место и начинает есть.
В то утро Нил заканчивает тем, что выпивает много воды. Как они выясняют, у обоих во рту сладкий привкус.
(Нилу приходится пойти и снова почистить зубы, прежде чем он сможет согласиться на еще один поцелуй. После этого вкус становится отвратительным, и Эндрю щелкает его по носу. Нил ухмыляется.)
В тот день Нил не отводит взгляда, когда кто-то смотрит на его шрамы. Нет, он оглядывается на них с пустым выражением лица, пока они не вздрагивают и не отводят взгляд, отказываясь оборачиваться.
Эндрю позволяет их мизинцам соприкоснуться - это пробный вопрос, на который Нил отвечает, медленно вплетая их пальцы друг в друга. В конце концов они проделывают таким образом весь обратный путь, и, поскольку Эндрю смотрит прямо перед собой, он пытается подавить инстинкт и порыв чувств, которые вызывает ситуация, в которой находится Нил.
Гораздо легче злиться. Чувствовать, быть никем. Но если Нил сможет попытаться смотреться в зеркало, не вздрагивая и не паникуя, если он сможет постоять за себя и отстаивать свои границы, тогда Эндрю может захотеть держать его за руку, не отстраняясь. Он может гордиться тем, что Нил выздоравливает.
К черту Би и к черту Нила тоже. Эндрю сжимает его крепче и задерживает дыхание, когда его наркоман сжимает его в ответ, так же крепко.
Блядь.
________________________________________
Эндрю возвращается в их комнату в общежитии (домой, потому что где бы ни был Нил — ) с занятий пораньше, потому что профессор отменил их. Он далек от того, чтобы подвергать это сомнению, если это означает, что ему не придется целый час скучать в замкнутом пространстве, заполненном идиотами. Поняв, что свободен, он пошел и купил немного снеков. Пластиковый пакет шуршал, когда он держал его в одной руке. Хотя там в основном полно шоколада и конфет, ему все же удалось найти несколько твиззлеров, потому что, как бы отвратительно это ни было, идиоту они действительно понравились. Не дай бог, кто-нибудь когда-нибудь научит его есть настоящую лакрицу. (Если бы это случилось, Эндрю отказался бы ее покупать. Твиззлеры - это другое. У них действительно был какой-то клубничный привкус, каким бы жалким он ни был. Настоящая лакрица? Своего рода ад, предназначенный для других людей.) Нилу потребовалось много времени, чтобы расправиться с упаковкой твиззлеров, главным образом из-за того, что ему не нравилось, как они прилипают к зубам, и он не привык перекусывать между приемами пищи, но Эндрю было все равно. Нил наконец-то начал набирать вес, теперь, когда он не подвергался адскому стрессу, и это проявлялось в его немного более мягких бедрах и растяжках вдоль бедер и груди. Для всех было облегчением увидеть его сейчас, по сравнению с тем, когда он только появился, на его костях не было ни капли жира. От того, что Нил выглядел счастливее и здоровее, от того, что он получал удовольствие от еды, в нем что-то зашевелилось. Это все еще был опыт поиска того, какие продукты он хотел бы есть и какие виды они могли бы есть вместе, но это было неплохо. Кто-нибудь из Лис назвал бы это забавой, но Эндрю просто назвал это так, как оно было: необходимость. (Он все еще не мог до конца признаться себе, что благодарен. У него были свои проблемы с едой. Он никогда не хотел, чтобы Нил тоже испытал это.) Эндрю отпер дверь и вошел, перекинув сумку через прилавок, где она зазвенела и чуть не упала, но он не стал задерживаться, чтобы посмотреть. Вместо этого он направился в их спальню, где Нил, должно быть, либо спал, либо читал, поскольку его не было ни в гостиной, ни на кухне, а его ботинки все еще стояли возле дверного проема. Он на мгновение остановился, заметив, что дверь их спальни закрыта. Обычно Нил оставлял ее приоткрытой, чтобы Эндрю или любой другой пришедший знал, что заходить можно. Он сунул руку в карман, чтобы вытащить свой телефон, чтобы убедиться, что Нил ничего ему не написал. Он этого не сделал, но сообщение, которое он отправил ранее, чтобы сообщить, что вернется пораньше, все еще оставалось непрочитанным. Едва не закатив глаза, Эндрю положил телефон обратно и почувствовал, как знакомое раздражение пронзило его грудь, такое, какое мог вызвать только Нил. Что бы это ни было, плохой день или желание уединиться, что бы это ни было, он не узнает, пока не спросит. Он постучал в дверь. — Нил? — Внезапно раздается звук сдвигаемой одежды, слишком тихий, чтобы его можно было расслышать. Что ж, тогда он еще не спал. — Можно мне войти? — Нет! — Это был очень быстрый, почти панический ответ, и он заставил Эндрю выпрямиться, как только он его услышал. И как бы сильно он ни хотел распахнуть дверь и пойти к нему, чтобы выяснить, что случилось, и исправить это, Нил сказал "нет". Он установил границу. Эндрю отказывался быть кем-то, кто когда-либо проявлял к этому неуважение. Поэтому он сжал кулаки и выдохнул через рот, слишком быстро, чтобы это можно было назвать вздохом. — Ты хочешь, чтобы я был здесь или нет? Тишина на несколько мгновений, когда Эндрю напрягся, чтобы расслышать, убедиться, что у Нила нет приступа паники, что он невредим, что он все еще там. (Его нервировало и выбивало из колеи то, что он не слышал дыхания своего кролика.) Тревога поднялась по его кровеносной системе до самого ствола мозга, и его руки сжимались и разжимались снова и снова. — Я не хочу, чтобы ты уходил, Дрю, клянусь, это просто... мне нужно. — Нил издал что-то похожее на разочарованный звук, а затем раздался шлепок, плоть о плоть. Эндрю стиснул зубы и наклонился вперед, как будто, если он подойдет ближе, это хоть как-то поможет. — Абрам, — сказал он ровным голосом, — не причиняй себе вреда. У тебя есть Варежка? Твоя новая книга? Дыши. Вдох, выдох. Вдох, выдох. — Он уговаривал Нила делать больше вдохов, пока тот не успокоился настолько, что смог говорить. В груди у него заныло сердце - фантомная боль, которая спрашивала его: "Как ты можешь защитить его, если это все, чего ты стоишь?" Эндрю сказал, заткнись на хрен и оставь это в покое. Он больше не прислушивался ко всем своим худшим порывам и не позволял им управлять своей жизнью. Сейчас было неподходящее время. Нил нуждался в нем. — Мне жаль. Я не хотел этого. — Голос Нила был таким приглушенным, что его губы изогнулись вниз. Звук переворачиваемых страниц просачивался через дверь между ними, и Эндрю знал, что его наркоман позволил ощущениям и звуку книги усыпить его, а также плюшевой медузе, которую Эндрю купил для него, казалось, целую вечность назад. Внезапно его охватил гнев. Этот идиот, всегда извиняющийся за все, в чем не было его вины. — Заткнись. — Они вырвались прежде, чем он смог их остановить, эти слова, и он только разозлился еще больше, когда произнес их. Он знал, что Нил не нуждался в них, не нуждался в нем таком, и все же — — Дрю? — Голос Нила был тих. — Абрам, что тебе нужно? — Эндрю не извинился. Он позволил тошнотворному ощущению в желудке сравняться с антифризом в сердце; яд за яд. Он не извинялся и не раскаивался в содеянном (он отказался это делать). Все, что он мог сделать, - это сделать это. (По правде говоря, Эндрю все еще по-настоящему ненавидел себя.) — Ты. — Таков был ответ, который он получил, прямой и непреклонный, как всегда. Это заставило его сердце заколотиться, легкие перехватило, тело застыло в кадре вспышки. — Это правда от лжеца? В голосе Нила, как ни странно, слышалась улыбка. — Я не лжец. Больше нет. — "Не для тебя", осталось невысказанным. Но Эндрю слышал, и слышал, и слышал, и пульс его учащался. Вот он, стоит перед их дверью в полном беспорядке; вот что Нил сделал с ним (это то, что Эндрю позволял ему делать с собой каждый раз). Казалось, они оба закончили бегать. — Да или нет? — спросил Эндрю, сами слова были утешением, внезапное возвращение к ним и к этому. Несмотря ни на что другое, все равно было это, они вдвоем и все то, что им не нужно было говорить. — Да, Эндрю, — ответил Нил, и Эндрю, не теряя времени, распахнул дверь и направился прямо к Нилу, осматривая его с головы до ног, чтобы убедиться, что все по-прежнему подключено и функционирует. Когда он подошел к лицу другого мужчины, там его ждала нежная улыбка и теплые глаза. Рука, накрашенная прозрачным лаком для ногтей, похлопала по месту рядом с ним на кровати, и Эндрю сел, только тогда сумев по-настоящему рассмотреть Нила и то, что на нем было надето: это было красно-зеленое клетчатое платье длиной до колен, которое на самом деле не так сильно сочеталось с его волосами, как этого и следовало ожидать. Каким-то образом у него это получилось. — Так вот почему у тебя был нервный срыв, кролик? — Он указал рукой на платье. Нил раздраженно фыркнул и кивнул, наблюдая за выражением его лица. — Ты… как это выглядит? Эндрю смерил его скучающим взглядом. — Как обычно, у тебя отвратительное чувство стиля. Нил несколько раз провел рукой вверх-вниз по мягкому меху Варежки, прежде чем сказать: — Я увидел это в магазине и не знаю почему, но я купил это. Я никогда раньше не хотел надевать платье. Я с трудом могу вспомнить те времена, когда я был ребенком, но ни одно из них не является хорошим воспоминанием. Его кролик отложил Варежку только для того, чтобы взять книгу, положив ладонь на мягкий мех и позволив ей там остаться. — Сначала, когда я надел его, я почувствовал... тепло. Как будто я парил. Как будто я делал все десять шагов и бил по воротам. — Его голова склонилась набок, а затем льдисто-голубые глаза снова стали пристальными. Они были сбиты с толку. — А потом я почувствовал, что что-то не так. Я чувствовал, что не должен был это надевать. — Его свободная рука в конце концов вцепилась в ткань платья, скручивая и комкая ее. Эндрю дал ему мгновение, чтобы он переварил сказанное, а затем спросил. — Ты был смущен? Нил поколебался, затем отрицательно покачал головой. — Я думаю… Мне было стыдно. — Потому что тебе понравилось носить его? Глаза Нила расширились, и он уставился на Эндрю, прежде чем кивнуть, его рука начала впиваться в его бедро, прежде чем Эндрю накрыл ее ладонью, ожидая, пока другой мужчина скажет "да", прежде чем взять ее и вплести их пальцы друг в друга. Он позволил Нилу сжать себя так крепко, как ему было нужно. Они сидели так несколько минут, просто дыша. — Ты думаешь, я неправ, что хочу этого? — спросил его Нил, повернувшись к нему лицом. Идиот-мученик. Однажды это доверие должно было привести к его гибели (но Эндрю не допустил этого). Нил не съеживался и не пятился назад. Его голос не был слабым или дрожащим. Он не выглядел так, словно готовился к удару, но, с другой стороны, Эндрю знал его. Эндрю знал, что такое травма. Когда Нил ожидал, что ему причинят боль, он поддавался ей. (Его стерва-мать приучала его к этому до тех пор, пока и его тело, и его разум не запомнили это. Как он мог забыть?) Это было несправедливо. Эндрю вспомнил детские мечты о больших рогах и острых когтях (клыках, огне и крови). Нил, должно быть, тоже хотел этого - но совсем другого. Если Эндрю был змеей, обреченной съесть свой собственный хвост, то, возможно, Нил был колибри, слишком быстрой и недолговечной. К черту это. Они все еще были здесь, несмотря ни на что. Вот он, показывает средний палец своему прошлому "я" и говорит: "Это важно". Оно таково. Эндрю в ответ сжал руку Нила и наклонился так, что их лица оказались всего в нескольких дюймах друг от друга, карие на голубом. — Это твое тело. Это твой выбор. Никогда и никому не позволяй утверждать обратное. Ты понимаешь? — Не имело значения, нравилось это Эндрю или нет. Не имело значения, что говорили другие. Нил медленно улыбнулся и кивнул, выглядя немного ошеломленным. Хорошо. Это было намного лучше. Единственное, что имело значение, - это — — Как ты себя чувствуешь? Он наблюдал, как его кролик встал, а затем развернулся, отчего платье взметнулось выше колен, пока медленно не опустилось обратно, когда Нил остановился, а затем быстро повернулся к нему лицом, ухмыляясь. — Как будто я только что забил гол. Эндрю усмехнулся, игнорируя укол нежности, пронзивший его внутренние органы. — Наркоман. Стоя над ним, улыбаясь сияющими глазами, в платье, которое он выбрал для себя и которое теперь носил уверенно, Эндрю позволил себе откинуться назад, прикрыв глаза, расслабившись. — Дрю, да или нет? — Да, ты идиот, — выдохнул он, хватая его за талию и притягивая к себе, пока Нил не оказался у него на коленях. Он обхватил рукой шею своего наркомана сзади и сжал, заставив голубые-голубые глаза сощуриться в еще одной улыбке. — Твой идиот, — подразнил Нил, заставляя Эндрю притянуть его к себе для поцелуя, крепкого и быстрого, почти такого же сильного, как его сердцебиение, когда он видел Нила таким. Держать его у себя на коленях, и эти голубые глаза сияют озорством не меньше, чем любовью. Он не говорил, что все, что требовалось, это чтобы Нил сказал "да" и чувство его тепла на своем теле - все, что он сказал, это то, что он был очень геем, а Нил был гребаным испытанием. Каждый день казалось, что он не переживет его, потому что как раз в тот момент, когда он думал, что привык к этим волосам или этим глазам, его телу и его умному гребаному рту - именно тогда его кролик улыбался и прижимался к нему, доверяя ему все. Как сейчас. Это были те моменты, когда Эндрю знал, что не переживет его потери. У него было несколько человек, к которым он мог вернуться, но только к одному он мог вернуться домой. — Чьим бы еще ты мог быть? — сказал Эндрю, и если он тоже поддразнивал, что ж, Нил никогда бы не рассказал. Они решили остаться друг с другом. Это был выбор, которому он хотел продолжать говорить "да", снова и снова. Эндрю наконец-то нашел будущее, о котором мечтал, и кого-то, кто хотел его возвращения. Надеяться на то, что ему удастся сдержать это обещание, было трудно, но Эндрю никогда не отступал от своего слова. Они были замешаны в этом вместе. Столько, сколько у них было, столько, сколько они получили. Они были друг у друга, и этого было достаточно.________________________________________
Дверь в их общежитие с грохотом захлопнулась, когда Нил протопал внутрь. Массивные черные ботинки на платформах, которые Эндрю подарил ему на выходные для Эдема (и которые его угроза затем решила носить везде), громко стучали, когда он расхаживал по комнате. Мозолистые руки с длинными пальцами (руки пианиста, сколько бы Нил ни говорил об обратном) взъерошивают рыжие волосы до такой степени, что сквозь них просвечивает белокурый цвет. Его идиот издал сдавленный, разочарованный звук, прежде чем броситься на пол к ногам Эндрю, подняв острые голубые глаза, чтобы безмолвно спросить. — Да или нет? Он кивнул, закатив глаза, когда Нил немедленно положил голову ему на бедро, вздыхая, как будто простое прикосновение заставило что-то щелкнуть в его голове, как выключатель, его мышцы постепенно расслаблялись, когда он опускался все ниже, его теплая тяжесть напоминала ленивые субботние утра в Колумбии, где Эндрю читал при свете, проникающем сквозь занавески, а Нил дремал рядом с ним, целый и невредимый. Он позволяет себе запутать пальцы в разреженном воздухе на затылке своего наркомана, наблюдая, как Нил вздрагивает и закрывает глаза. Когда он опускается ниже и сильно надавливая на мышцы, соединяющиеся с его плечами, другой мужчина, казалось, лишается костей, а его рот отвисает. — Тебе лучше не засыпать, — говорит ему Эндрю. Когда его кролик по-настоящему расслабляется во сне, у него начинает течь слюна. — Ммм, нет, — бормочет Нил в штаны, и Эндрю безмолвно хватает его за шею и сжимает, немного дергая, пока Нил не ворчит и не встает только для того, чтобы устроиться прямо рядом с ним на диване, прижав колени к груди и уткнувшись головой в них. Эндрю позволяет тишине затянуться на некоторое время, задаваясь вопросом, какая из множества проблем, которые его наркоман накопил, как кошки, на этот раз. Этим утром он проснулся прекрасно, возбужденный и рвущийся в путь, с тем блеском в глазах, который Эндрю с отвращением узнал как "лицо экси". То, что он был достаточно знаком с этим, чтобы распознать это, просто заставило его молча поднять процент выше. С другой стороны, он хорошо знает, что если день начинается хорошо, это не значит, что он не может перерасти во что-то плохое. Это может быть так же просто, как тревога или воспоминание, неприятное чувство или взгляд незнакомца, которым он одаривает вас. Могло бы быть и так, но Эндрю так не думает. Он знает, как это выглядит на Ниле, он знает его поведение и никогда не забудет, как выглядят страх, паника, страдание или скорбь на его лице и как его тело напрягается, забывая на мгновение, где находится человек, к которому оно привязано. То, как он потеет и вздрагивает от ночных кошмаров. Ноги беспокойно подпрыгивают. Ногти в тревоге оставляют кроваво-красные следы на загорелой коже. Обычная реакция "дерись или беги", которая останавливает Нила на полпути, когда все, чего хочет его кролик, - это убежать, - тело забывает, но Эндрю помнит. Он здесь со своими руками и ночными блужданиями, с тишиной, дымом и напоминанием о том, что если с ним не все в порядке, то, по крайней мере, Нил не один. У него есть Эндрю, и для человека, который раньше жил сам по себе, живя только на экси и обещании, которое он давно нарушил, он не настолько самонадеян, чтобы утверждать, что его присутствие делает вещи лучше (иногда это делает вещи хуже). Но даже когда он ничем не может помочь, даже в те моменты, когда Нилу приходится бороться с жизнью, просто чтобы напомнить себе, что он все еще дышит, Эндрю остается. Это не то. Это Нил расстроен и сыт по горло. Это Нил позволяет себе выражать гнев, и для человека, который раньше боялся превратиться в своего отца, это уже кое-что. (Это прогресс, сказала бы Би. Это шаг на пути к исцелению.) В нем что-то шевелиться, когда он видит Нила таким, расстроенным и бесстрашным и, передвигающегося ближе к рукам Эндрю. Это причиняет боль, которая не похожа на насилие - она какая-то другая. Он не благодарен, потому что, видеть огорчение его наркомана, вызывает приступы симпатического дискомфорта, которые пробегают по нему, как боль в животе. Он отказывается быть благодарным за то, что Нил опирается на него, потому что ему кажется неправильным когда-либо извлекать выгоду из боли Нила; он не будет таким, как они. Он не позволит Нилу дать стать ему таким. И он никогда не даст Нилу повода пожалеть о произнесенных "да". Поэтому он твердо произносит. — Нил, — открытый вопрос и заверение одновременно. Как всегда, принимать это или нет - зависит от его кролика. Как и следовало ожидать, Нил поднимает голову ровно настолько, чтобы взглянуть на него, сверкая голубыми глазами. — Это ерунда. Эндрю приподнимает бровь, глядя в ответ. Его угроза приподнимает бровь, медленно перемещаясь, прежде чем растянуть улыбку, которая озаряет его лицо, как рождественские гирлянды. — Ладно, это не ерунда. Но я могу с этим справиться. Я в порядке. Теперь настала очередь Эндрю хмуриться, морщинки складываются у его рта, а глаза напоминают плоские речные камешки. — Твоя глупость ошеломляет. Нил всегда был идиотом, но обычно все было не так уж чертовски плохо. Теперь он начинал раздражаться. (Он хотел это исправить. Он хотел, чтобы Нил снова посмотрел на него вот так, нежно и уверенно.) "Я здесь", - хочет сказать он. - "Я никуда не собираюсь уходить." Вместо этого он ждет. Иногда это все, что нужно Нилу: уверенность в том, что рядом кто-то есть, и то, что стало неизменным фактом - Эндрю Миньярд по-прежнему прикрывает спину Нила Джостена. Он позволяет пройти нескольким минутам, пока его наркоман пялится на него, и он смотрит шоу по ремонту дома, которое смотрел до того, как его день был прерван угрозой, которую он называет своей собственной. Слова произносятся медленно, потому что мужчина, произносящий их, все еще не привык впускать других людей, даже когда он доверяет им больше, чем самому себе (даже если это Эндрю). — Это просто...это девушка с одного из моих занятий. — Краем глаза он видит, как Нил впивается ногтями в его икры, и, даже не поворачиваясь, чтобы посмотреть, Эндрю кладет свою руку между ними. Грубая, покрытая шрамами рука, знакомая, как его собственная, находит его. Он сжимает, слегка увеличивая давление, пока его хватка не становится крепкой. Это заставляет его глупого кролика вздохнуть с таким удовлетворением, что Эндрю хочется стиснуть зубы и... но он подавляет эту бесполезную склонность к саморазрушению, с которой, вероятно, будет бороться всю оставшуюся жизнь. Это не имеет значения. (Часть его мозга задается вопросом, был бы он вообще жив без кого-то вроде Нила. Но потом он вспоминает, что сам выбрал эту боль, воспоминания и ночные кошмары, и все равно живет со всем этим. Если бы Нил никогда не появился в его жизни, возможно, он не был бы так удовлетворен или не чувствовал бы себя более устойчивым, чем за последние годы, но у него все еще были бы Аарон, Ники и Би. Он все равно остался бы самим собой, чего бы он ни стоил.) Он знает, что желание отстраниться, внезапное и в последнее время раздражающее отвращение, которое он испытывает всякий раз, когда речь заходит о положительных эмоциях, - это всего лишь часть его самого, пытающаяся защитить остальную часть себя от еще большей боли. Это его мозг говорит ему срываться с места и бежать, пока ему не причинили еще больше боли, чем уже причинили. Это инстинкт, укоренившийся в результате постоянного и непрекращающегося насилия. Это единственный пережиток его сердца, отчаянно цепляющийся за жизнь - или оно было. Потому что он больше не ребенок, и он может решать, подходит ему кто-то или нет. (Для него самосохранение и саморазрушение всегда были одним и тем же.) Нил теперь навсегда стал частью его жизни - если бы он попытался избавиться от него в данный момент, это принесло бы больше хлопот, чем того стоило. Итак, Эндрю говорит себе, что к черту все это, и что часть его все еще хочет отстраниться, чтобы отвалить, а затем поворачивается лицом к Нилу, карий на голубом. Он делает выбор довериться Нилу, потому что Нил ни разу не дал ему повода пожалеть об этом. Когда Эндрю смотрит на него, его кролик издает легкий смешок, улыбка становится шире, и все, о чем он может думать, это: "Оу". Его сердце колотится о грудную клетку, и в голове сейчас нет никаких мыслей, кроме того, как выглядит Нил, держащий его за руку, свободный. Сжатие его руки, а затем наркоман наклоняет голову, позволяя развевающимся рыжим кудрям двигаться то в одну, то в другую сторону. То, как они обрамляют его глаза, вызывает горячий шок, который ощущается как удар молнии по нервной системе Эндрю. — Она продолжает пытаться заговорить со мной, даже когда я ничего не отвечаю. И она продолжает смотреть на меня - не думаю, что в этом есть угроза. Я просто не понимаю, почему она не остановится. — Раздражение и страх снова появляются на лице Нила, что разжигает огонь в сердце Эндрю. (Нил считает, что Эндрю терпелив и уравновешен; Нил никогда не видел его во время пребывания в Балтиморе.) Когда дело доходит до Нила, даже его собственная семья считает, что он "немного чересчур опекаешь, правда, Эндрю". И он знает, что Нил может сам сражаться в своих битвах; есть причина, по которой он выживал так долго (он не мог убежать от всего). Он знает это, и он будет уважать тот факт, что Нилу не нужно, чтобы он вставал перед ним, чтобы принимать удары. Тем не менее, он прикрывает спину Нила. Нил принадлежит ему. Если ему понадобится, он будет сражаться за него. Он будет сражаться насмерть, чтобы удержать его здесь, рядом с собой, в безопасности и свободным в выборе. Естественно, он совершенно спокоен и собран, когда спрашивает. — Кто? — Внезапный взгляд Нила, полный интриги и замешательства, не имеет права быть таким раздражающим. — Назови мне ее имя, — говорит он, потому что не повторяется, но иногда его идиоту нужно, чтобы все было объяснено. — Гарднер, — говорит ему Нил, потому что даже если он не понимает, ему также все равно, что с ней случится, когда Эндрю найдет ее. (Это то, чего остальные Лисы не понимают в них двоих: да, они выжившие, но они также привыкли сражаться в грязи. Если они вернутся наверх, в то время как кто-то другой останется внизу, что с того?) Нилу не нравится убивать людей. Это все еще застревает у него под ногтями и в горле, воспоминания и кровь. Это напоминает ему о жизни, которую он оставил позади, и об отце, которого он оставил мертвым и похороненным рядом со всеми своими прежними "я". Но у Эндрю все еще есть его ножи, и он ни разу не побоялся пустить их в ход. Конечно, на самом деле он не убьет ее, эту девушку, которая не принимает "нет" в качестве ответа. (Даже если бы он это сделал, Нил помог бы ему спрятать тело. Ему интересно, что сказали бы все эти "нормальные" люди с "нормальными" отношениями о доверии, которое кажется нерушимым, и уверенности в глубине души, которая приходит, когда узнаешь/i> кого-то. Что они сказали бы ему и Нилу вместе? Но они не предназначены ни для кого, кроме самих себя, и поэтому он отбрасывает эту мысль, потому что это меньше, чем ничего.) Эндрю просто должен будет напомнить ей, что она не имеет никаких прав ни на Нила, ни на его время. — Я позабочусь о ней, — говорит он, напряжение внутри него спадает теперь, когда у него есть решение. Рядом с ним Нил глубже устраивается на диванных подушках, издавая урчание. — Хорошо, — отвечает он, снова закрывая глаза. Больше ничего не говоря, они постепенно сближаются, пока оба не запутываются друг в друге, лежа спиной Нила к груди Эндрю. Его кролик быстро засыпает, но он этого не делает, полуприкрыв глаза, расслабляется и трется носом о рыжие волосы. Запах апельсинов заполняет его нос, и он чуть не морщится при мысли о гребаном флаконе слишком крепкого средства для мытья тела, который Рейнольдс подарила Нилу несколько недель назад. Конечно, наркоману это нравилось, и поэтому Эндрю был принципиально против этого. Он несколько раз пытался заинтересовать своего кролика другим запахом, но безуспешно. Эндрю вздыхает, едва слышно выдыхая воздух. Он крепче обхватывает живот Нила и позволяет себе обнять своего идиота. Несколько дней спустя Нил врывается в их общежитие, в равной степени взволнованный и самодовольный, когда рассказывает Эндрю все о том, как девушка по имени Ева Гарднер внезапно перевелась из его класса статистики в середине учебного года, даже не позволив другому мужчине увидеть ее лицо. И Эндрю закатывает глаза, когда взволнованная болтовня Нила начнет переходить к экси и стратегиям, которые они с Кевином придумывали в последнее время, и как было бы здорово, если бы Эндрю тоже когда-нибудь попробовал некоторые из них, снова и снова. И на этом все заканчивается.________________________________________
Нет ничего, кроме темноты и грубых рук, хватающих, щиплющих, <i>придающих его телу форму, какую они захотят. Есть боль, которую он никогда не забудет, и есть слова, которые он никогда не произнесет - его тело бьется обо что-то. Скала или, нет, это тепло. Кожа. Еще одно тело рядом с его телом. Но прежде чем ужас и ярость успевают выплеснуться на поверхность, его пальцы хватаются за грубую и текстурированную рубцовую ткань. Его уши снова настраиваются на частоту, которая воспроизводится снова и снова на повторе:— Эндрю. Ты в нашем общежитии в Пальметто. Сейчас четыре часа утра. Тебе приснился кошмар, но тебя там нет. Ты здесь. — Ты здесь, — твердо говорит ему Нил, и так и должно быть. В голове у него застывает холодок, а тепло под ладонями почти обжигает его, но он просто крепче прижимается к нему. До тех пор, пока его судорожное дыхание не замедляется и кашель, который следует за этим, тоже не утихает. Его сердце - тяжелая штука, привязывающая его к здесь и сейчас, но оно также давит на него. Это обременяет его всем тем, что он предпочел бы исключить и изгнать нечистую силу. Это его голова отказывается отпускать его. Это тянет его обратно в места, которым он не принадлежит. Это поднимает ему настроение, как будто в нем вообще ничего нет, раз все так просто. Это опустошает его и оставляет на полфута выше выступа, а другой упрямо полон решимости остаться. Он знает, кто, где, когда и что сейчас. Он просто не хочет знать, что произойдет дальше. То, как Нил спросит, уходит он или остается, предложение покурить допоздна на крыше, голубые глаза, границы дозволенного и все как обычно. Все, что ему нужно. Иногда это успокаивает. Прямо сейчас это не так. Здесь, в этот момент, он ничего так не хочет, как перестать существовать. Натянуть одеяло на голову и лежать с открытыми глазами, пока не наступит утро, а потом ничего не делать, его тело просто мертвый груз и вода. Он хочет быть никем. Он хочет, чтобы ощущение, что на него смотрят, исчезло. Он хочет сорвать с себя эту одежду, прилипшую к его поту и зудящую от слишком горячей кожи, но еще больше ему хочется создать барьер между собой и окружающим миром. Он хочет навсегда остаться один. Он хочет забыть. Нет ничего, ничего, ничего. Он и его рука на животе Нила - подходящий комплект. Две матрешки плохих воспоминаний и травм. Почему-то это забавно и почти правильно. — Это из того случая, когда мне пришлось выпрыгнуть из машины, помнишь? Мама на водительском сиденье, но двое следят за нами сзади, приближаются и стреляют прямо в открытую. Пули отскакивали от металла; это было громко - то, как они ударились, и грохот. Она велела мне прыгать, и я так и сделал; один последовал за ней, а другой - за мной. У меня текла кровь, но я все еще мог бежать. Я, должно быть, пробежал много миль. Он продолжал стрелять, пока я не добежал до леса, а потом мы оба пытались сначала найти друг друга. У него был пистолет, но у меня все еще был нож в ботинках. Я напал на него сзади; один удар в шею, и он упал, но я не мог остановиться, пока не убедился, что он мертв. Эндрю помнит. Он никогда не забудет ни слова, сказанного его наркоманом (единственная хорошая часть его мозга). Он уже знает эту историю, но Нил каждый раз рассказывает ее по-разному: здесь новая деталь, там другой ракурс. Мелочи, которые привлекают его внимание и затем удерживают его, потому что Нил знает, что он будет слушать. Нил понимает его, когда тот сам себя не может понять. Эндрю может найти Нила под своими пальцами в темноте, в панике и страхе, а также когда его собственное тело пытается обмануть его. Даже сейчас, даже когда мысль об этом ошеломляет - это так. Это просто есть, начиная с его усталых глаз и заканчивая напряженными мышцами, кричащими ему, чтобы он разогнулся и выпрямился, хотя бы чуть-чуть. — Дрю, — тихо выдыхает Нил, когда Эндрю переходит к другому шраму, другой истории, другому воспоминанию. Другое имя и чужое место. "Нил", - хочет он сказать, но у него нет слов. Не тогда, когда все вот так. Он молча проводит большим пальцем по краю ожога утюгом, проходящий от плеча Нила до места чуть ниже ключицы. При свете он выглядит красным и воспаленным, но ночью все, что он может, - это чувствовать его под своей рукой и на своей собственной грубой коже. Вся жизнь, проведенная в оцепенении и вдали от собственного тела, означала, что у него на руках были крошечные царапины, шрамы и мозоли от того, что он учился драться, и от других проблем, о которых он никогда не заботился настолько, чтобы обнаружить их. Их шрамы соприкасаются и тела встречаются, как молчаливые наблюдатели, а Нил и Эндрю - как тени, которые создает темнота. Он думает, что между ним и его телом всегда будет разрыв. Существуют отдельные государства и места, к которым они принадлежат, и, как правило, они хороши в том, чтобы занимать одни и те же плоскости. Он не может быть своим телом, а его тело не может быть им самим - иначе он просто не функционировал бы. Значит, он должен существовать где-то вне этого, но все еще привязанный. Раньше он находил утешение в мысли, что это не ему причинили боль. Это было его тело. Это позволило ему прожить достаточно долго, чтобы понять, что это была не вся правда. (В детстве он очень хорошо умел находить лазейки в правилах.) Иногда Эндрю может спокойно сосуществовать со своим телом. Часто он этого не хочет. В других случаях он отказывается. Об этом трудно думать и формулировать даже самому себе. Чувствовал бы он себя по-другому, если бы жил по-другому? Очевидно. Это имеет значение? Очевидно, что нет, когда это то, с чем он застрял. И поэтому он решил, что ему нужно научиться жить в ладу с самим собой, прежде чем он сможет думать о жизни. Это все еще медленный процесс. Шрамы на его руках и вниз по запястьям - одни из немногих вещей, которые принадлежат только ему, а не его телу. Он сам их сделал, и ему нравится наблюдать, как свет превращает белые линии во что-то серебристое и сияющее. Они такая же часть его, как и он сам. Нил изучит их, когда он позволит ему, точно так же, как Эндрю сейчас рассматривает свои шрамы - это истина, принятие, выживание. Они тоже больше не принадлежат только ему; в эти дни он делится всеми своими шрамами с Нилом, который яростно отвечает взаимностью и готов поделиться всем в ответ. Рука Эндрю выскальзывает из тонкой ночной рубашки Нила, а затем он направляет ее на острую щеку Нила, удерживая ее, и его удерживают в ответ, когда голубые-голубые глаза поворачиваются и пристально смотрят на него. Его рука на щеке этого человека - единственная точка соприкосновения между ними, и все же Эндрю чувствует, что чем больше проходит времени, тем дальше он отдаляется от воспоминаний. Шрам от ожога под его пальцами - это тот, который занимает больше всего места на лице Нила и на который большинство людей обращают внимание в первую очередь. Другие шрамы, окружающие его, по сравнению с этим намного тоньше - длинные белые линии, неровные и отчаянные. Они были предназначены для боли, но Нил пережил их. Теперь они предназначены только для таких ночей, как эта, когда ощущение их под своими руками позволяет ему закрыть глаза и вспомнить все истины, которые ему поведал кролик. Они - часть Нила. И Нил уже признавался ему раньше, что ему больше всего нравится, когда они такие: встречающие руки Эндрю, после того, как он просыпается потный и колеблющийся. К шрамам Нила и его хриплому, все еще измученному сном голосу, нашептывающему факты. — Ты знаешь… Я никогда не говорил тебе, но. — Щека Нила двигается, когда он говорит, и он чувствует твердую кость его челюсти под тем небольшим количеством драгоценного жира, которое там есть. — Раньше у меня была кошка. Невысказанной остается причина, по которой у него ее больше нет. Эндрю уже знает: виноват либо Натан, либо Мэри. — У нее был рыжий мех, такой же, как у меня, с маленькими коричневыми пятнышками повсюду. Ее ступни были черными, как и кончики ушей. Ей нравилось спать на мне или рядом со мной, когда она уставала, и она была такой тихой, когда мяукала. — В голосе Нила слышится ностальгия и одновременно горько-сладкая завершенность. Эндрю переворачивается на спину и наклоняет голову просто для того, чтобы понаблюдать за тем, как глаза Нила следят за его движением, прежде чем вернуться к его глазам. — Как ее звали? — Спрашивает он хриплым и сухим голосом. Нил улыбается и говорит: — Листок. — То, как он произносит ее имя, посылает волну тепла по всему его телу, и он вздрагивает, прежде чем натянуть одеяло до плеч. Он слишком устал, чтобы делать что-то еще. Поэтому он говорит: — Расскажи мне еще, — желая продолжать слышать, как голос Нила понижается, а затем повышается, как он почти вздрагивает, когда он тихо, шепотом смеется, и как он, кажется, счастлив, что наконец-то делится этим и с Эндрю. В конце концов он засыпает посреди истории о молодом Листике и клубке пряжи. Ему ничего не снится. Когда он просыпается, то видит раннее утреннее солнце и слышит голоса Кевина и Нила, спорящих на кухне. Некоторое время он бездельничает в тишине, прежде чем с гримасой на лице переодеться в свою вчерашнюю одежду. Если он наденет один из свитеров Нила, это никого не касается, кроме него самого. То, как концы его руки удлиняют и создают то, что Нил любит называть "лапками от свитера" (потому что Нил - тупица, который становится любопытным и поэтому должен немедленно исследовать каждый новый мем и популярную причуду), вызывает в нем бурлящее веселье, даже если все еще немного тихо. Тени все еще сгущаются, но Эндрю чувствует запах кофе, и поэтому он медленно выходит из комнаты, потирая при этом "лапы". Когда Нил видит его, он широко и лучезарно улыбается - такое выражение лица у него всегда появляется при появлении Эндрю. Это заставляет что-то в его сердце облегченно выдохнуть. Сегодня не самый удачный день, пока нет. Но и это не так уж плохо. Это что-то осередине. Это не имеет значения. Теперь он чувствует себя более уверенно в своем теле, и, к большому ужасу Кевина, на завтрак ему подают яйца, бекон и тосты с нутеллой. Эндрю убрал свою тарелку и с отсутствующим видом посмотрел Кевину в глаза, отправляя в рот последний кусочек хлеба с шоколадной начинкой. Почти скорбный крик, срывающийся с губ наркомана, звучит музыкой для его ушей. Рядом с ним Нил ухмыляется и открывает рот, чтобы начать словесную схватку. Эндрю позволяет себе наслаждаться шумом, который следует за этим, и сидит там, размышляя, согласится ли Нил в будущем завести собственного кота. Он не спросит сразу. Он позволит этой идее засесть в его подсознании и некоторое время обдумает ее. Спешить некуда. У них есть время.________________________________________
Они с Эндрю позволили разговорам и смеху остальных Лис последовать за ними из раздевалки, дверь закрылась с рассеянным щелчком. Они уже переоделись, но когда они не сделали ни малейшего движения, чтобы пойти с ними, Аарон закатил глаза, в то время как Ники понимающе ухмыльнулся, а Мэтт улыбнулся ему, сказав: — Я буду скучать по тебе, приятель! — Несмотря на то, что он знал, что Нил ненадолго. Но именно такими они с Мэттом и являются - нежное поддразнивание, маскирующее тихую дружбу. Еще год назад у него не нашлось бы для этого слов, но теперь Нил может понять фразу "скачи или умри" и находит ее подходящей. Тишина воцаряется между ними двумя, как после свистка рычащего двигателя Мазерати. Как в конце игры; им с Эндрю нужно было обменяться всего одним взглядом, чтобы понять. Эндрю садится на скамейку между шкафчиками, а Нил обнаруживает, что все еще стоит. Предвкушение и адреналин предстоящей игры заставляют его кровь биться быстрее, чем ничто другое. Но даже когда его сердце бешено колотится, от стука, стука, стука жизни, которую он должен сохранить, от взгляда, которым одаривает его Эндрю, у него перехватывает дыхание. — Иди сюда, — говорит Эндрю. Его карие глаза золотятся на свету, когда он держит в руках вратарский шлем, который еще не надел. Нил молча снимает свой собственный шлем, позволяя ему со стуком упасть на скамейку, где он опасно раскачивается, но в тот момент Нилу было все равно, даже если бы он упал. Не тогда, когда он сталкивается с Эндрю, смотрящим на него вот так - с пристальным, напряженным вниманием, знакомым настолько, что он никогда не привыкнет к этому. Он надеется, что будет продолжать удивляться этому до конца своей жизни. Как бы долго это ни продолжалось, ему повезло, что у него есть это. Нил позволяет своим глазам закрыться, когда крепкие руки Эндрю обхватывают его щеки, большие пальцы едва касаются кожи. Они находят его шрамы, но никогда не колеблются, молча относясь к ним так же, как и ко всему остальному в нем. — Да, — слова слетают с его губ мягко, почти как обещание. Он слышит легкую насмешку Эндрю, и это заставляет уголки его губ приподниматься в улыбке. — Я не спрашивал, — отвечает блондин ровным голосом. — Да, — повторяет Нил, открывая глаза и обнаруживая, что ореховые глаза пристально смотрят на него. Им обоим требуется мгновение, чтобы раствориться друг в друге, прежде чем Эндрю испускает долгий вздох, как будто сам вид Нила вызывает у него отвращение. Это только заставляет его улыбку стать шире, превращаясь в ухмылку. Головокружительное тепло разливается по его венам и прямо в грудь. — Что случилось с твоим драгоценным стикболом? — Руки притягивают его ближе, и он нетерпеливо следует за ними, наклоняясь вниз, пока обе его руки не оказываются по обе стороны бедер Эндрю. Он смотрит в ответ и чуть не смеется. — Прямо сейчас все, чего я хочу, - это ты, — говорит ему Нил, и в ответ Эндрю притягивает его к себе в поцелуе, который прекращается и начинается посреди раздевалки Лисов штата Пальметто, позиция нетрадиционная и немного неудобная, чтобы удерживать ее слишком долго, но их обоих это не заботило. Это тепло их рук, когда они держатся друг за друга - это безопасность и доверие, которые они всегда находят друг в друге, и то, как они все еще учатся друг у друга. Тяжело жить одному. Жить с кем-то другим одновременно и лучше, и хуже. Это твой выбор. Это может быть пугающим, но может быть и более удивительным, чем что-либо другое. Вам решать, стоит оно того или нет - если вы думаете, что можете быть счастливы, живя. Нил не знает, счастлив Эндрю или нет, но он знает, что никогда бы не согласился с тем, что ему не нравится. Факт их отношений все еще остается фактом. Если Эндрю никогда не доберется до момента, когда он сможет открыто улыбаться или смеяться, или если они с Нилом никогда в конечном итоге не станут чем-то "нормальным", тогда это не имеет значения. Эндрю может оставаться таким, какой он есть; Нил всегда хочет только того, что он ему дает. Им не нужно быть бойфрендами, ходить на свидания или делать что-то еще, чего они не хотят делать. Им больше не нужно давать никаких обещаний, чтобы они оба знали, что никогда не оставят друг друга. Они дом друг для друга, и это все, что нужно Нилу. Они отстраняются спустя, должно быть, всего несколько минут, но эти секунды ощущались как медленная струйка меда, омывающая его. Глаза Эндрю полуприкрыты, когда блондин проводит воображаемые пути по лицу Нила - время от времени останавливаясь, а затем начиная снова, пока они, в конце концов, не возвращаются к его глазам. Ореховое на голубом. — Последний поцелуй на удачу? — спрашивает он, немного запыхавшись, и скорее чувствует, чем видит, как Эндрю закатывает глаза, как эти крепкие руки отталкивают его, когда другой мужчина встает со скамейки, забирая их шлемы. Нил берет свой с веселым вздохом, но еще не совсем смеясь. Эндрю собирается пройти мимо него к двери, но затем оборачивается и приподнимает бровь. — Так уверен, что выиграешь? Нил поворачивает ручку двери, и когда она открывается, они слышат приглушенный шум суда и толпы, готовой и ожидающей момента, когда они выйдут. Он еще раз улыбается Эндрю, прежде чем уйти, и его прощальные слова - единственное, что остается после него, когда они оба направляются к остальным Лисам. — Мы так и сделаем.
