HANN

«Боже мой! Целая минута блаженства! Да разве этого мало хоть бы и на всю жизнь человеческую?..» Ф. М. Достоевский. «Белые ночи»

— Двигаюсь в левое крыло, приём. — Вас понял, мы спускаемся в подвальное помещение, приём. — отвечают с помехами на том конце рации. Молодой человек медленно переступает по ветхим доскам, боясь что вес одних только тяжёлых, армейских, ботинок вот-вот да и сломает их. Его взгляд напряжённо, но твердо направлен в прицел, пока он пытается уловить малейшее движение тех, кто и сам не прочь убить его. Но всё тихо и это настораживает ещё больше, потому что за годы непрекращающегося в мире хаоса Хосок в полной мере уяснили значение фразы «затишье перед бурей». Коридор пуст. Только пыль старого брошенного особняка до боли щекочет нос, но он никогда не позволит себе чихнуть, а малейшее движение полной военной формы вызовет шум. Ткань плотная, любит поскрипеть. Но сейчас хотя бы кстати, обрушившиеся холода на Корею дали бы о себе знать, если бы не она. Он шагает дальше. Рация молчит, а значит всё либо хорошо — что редко бывает в его работе — либо скоро появятся новые жертвы. Он не привык. К такому вообще невозможно привыкнуть. Стыдно плакать каждый раз, он ведь солдат, поэтому он копит. Копит до тех пор, пока руки дрожать не начинают и комната без умерший друзей становиться всё пустее; тогда-то прорывает на слёзы. И некуда деться. Весь мир охвачен катастрофой, весь мир сейчас под угрозой истребления. Щелчок. Он резко поворачивает в обратную сторону, готовясь стрелять. Но нет… Это не выстрел и даже не чьи-то шаги. Это… — Парни, вы слышите это? — шепчет он, микрофон хороший, услышат. — Да. — Отвечают через пару минут. Значит не очередные проделки с газами, вызывающими слуховые галлюцинации, а правда… музыка. Тихий-тихий звон музыкальной шкатулки. Не к добру. Хосок идёт на эти звуки, чувствуя как смерть следует за ним и она настигнет его, он знает, но нельзя не проверить всего. Парень толкает двери, что весят на проржавевших петлях, да и то, по одной на штуку, и те со скрипом чуть на слетают. А он чуть ли не стреляет, видя то, что ожидать совсем никак не мог. Никак. Огромная зала, практически полностью набита осколками содранных стен и паркета, грязная, выцветшая, погрязшая в паутине, будто не пять лет катастрофе, а целый век тут уже никого нет. А в середине неё — такой небольшой, нетронутой островок целого паркета, только пыльного немного. И посреди этого бардака, на этом маленьком, уцелевшем островке, под тихие звуки шкатулки, что притаилась на одном из обломков юноша танцует… В одной кристально белой рубашке, да в штанах, испачканных лишь в самом низу, босиком. Через огромную дыру в разрушенном потолке на него падает лунные свет, освещая тихую дань забытого искусства, и снег опускается крупными, мягкими хлопьями, да так нежно, будто хочет погладить, а рук нет. Его движение незамысловаты, но изящны в своей простоте: руки то словно крылышки взлетают вверх, то касаются детского, почти кукольного личика, с румянцем от слабого морозца. Черные волосы чисты и ухожены, кожа под светом луны словно дышит, так она нежна даже только на один вид ошарашенного солдата. Он такого не видел, не видел того, кого словно и не коснулось ничего, что он проживал. Ни смерть, ни кровь, ни голод, не болезнь, не паника, которая уже даже не надоедает… Хосок её с утра принимает, для похудения, вместо хлеба, который так редко бывает у них. Дефицит. Музыка в шкатулке внезапно заканчивается, пробуждая и юношу, что танцевал с закрытыми глазами, и Хосока, что должен спасать. Он подбегает к нему, удивляясь, как только тому удалось попасть в самый центр, но вблизи понимает — это ребёнок ещё. Подросток, лет 16, худенький, да лёгкий. Такому пол не проломить. — Всё в порядке, я свой. — Предупреждает он, глядя чужие, маленькие карие, почти чёрные глазки. А те смотрят без страха. — Я вас не боюсь. — Отвечает юноша спокойно, и не задерживается на солдате, возвращаясь к шкатулке, чтобы завести снова. — Ты почему здесь? Совсем один? — оглядывается Хосок на всякий случай. — Мы ещё не проверили дом. — Я один, — отвечает юноша, — потому что у меня нет семьи или друзей. Смерть забрала их. И нет в его голосе ни отчаяние, ни боли; глаза маленькие, да цепкие, смотрят бесстрастно. Такие мимо не пропускают. — Тебе не стоит быть здесь. Здесь может быть опасно. Давай я провожу тебя домой? — У меня нет дома. — И снова ни капли этой тоски, что с эпохой впиталась в сердца людей. Буднечно. Это даже злит. Потому что Хосок свой дом помнит, и ему невыносимо вспоминать тёплый пепел на родном месте. — Ты умереть можешь. — Твёрже напоминает Хосок. — Суждено умереть, так умру. А нет, так не мешайте моей воле. «И ведь гордость, какая-то аристократичная гордость сохранилась ещё в этом молодом сердце», — думает Хосок и вспоминает — нельзя ему тут стоять, нужно проверить и вернуться к товарищам. Только он оторваться не может, то ли от этих глаз, то ли от этого голоса, который возвращает его о что-то старое, забытое… — Ты своей жизнью совсем не дорожишь? — пытается он воззвать к рассудку и парнишку и себя. — Совсем не борешься уже? Танцуешь здесь и пули ждёшь? Юноша замирает, так и не провернув ключ, и с минуту неподвижно, не дыша не моргая смотрит в пол, вернее в пустоту. Хосок делает вдох, чтобы сказать что-то ещё, а парень разворачивается, да вздёргивает подбородок гордо, смотря своими маленькими колкими глазками одним этим жестом прерывая солдата. — Разве вы, люди с оружием, не должны бороться за нашу безопастность и счастье, жертвуя собственным комфортом и жизнью? — А взгляд у него такой острый, что Хосок вот-вот и шагнёт к нему ближе положенного, нарушая устав. — А у меня своя борьба. — Какая же это борьба? — усмехается Хосок. Снег приземляется на чёрные длинные ресницы того, кто передёргивает плечами от морозного ветра, который вдруг мимоходом забрёл в ветхое, гордое здание, но парнишка остаётся стоять. Замерзая, стоять, ловя снежинки на чёрные, блестящие, будто бы даже и не видевшие пороха и пыли волосы. Стоять, и головы не опуская, отчего Хосок уже не знает это злость его так охватывает или зависть от восхищения чужой стойкостью. — Я за собственное счастье борюсь. — твёрдо сообщает юноша и небольшая чёрная бровка хитро изгибается. — Разве это счастье — получить ранение и жалко умереть в юности, даже не поборовшись за жизнь? — спрашивает Хосок, стыдя себя за то, как смело он ловит глазами дрожь на чужих приоткрытых ключицах. Чувствует — ему просто так не подойти к этой хрупкости, что его, кажется, сильнее в разы. — Хах, — ухмыляется юноша и ловко,в одно движение запрыгивает на старые сложенные доски рядом. — А разве это счастье, господин… Всю жизнь бороться и умереть от пули, так и не ощутив его? — Хосок. — подумав, сообщает солдат. — Меня зовут Хосок. И это моя работа. — Это ваша служба. — Поправляют его резко. Почти невесомый, видимо, парень даже досками не скрипит, когда начинает шагать. Только след своей маленькой ступни оставляет на уже нападавшем снегу. — Тяжёлая, бесконечная, занимающая всё полотно жизни одним сплошным сгустком серой пыли и пятнами крови. После неё не прийти, не лечь в любимые объятия, после неё не уткнуться в страницы старой книги и не заснуть в спокойствии под шум старенького телевизора на котором с чувством, по библиотечному рассказывают про русский балет. После неё лишь беспокойные кошмары и ощущение близости смерти, разве я не прав, господин Хосок? Он разворачивается и лунный свет озаряет его лицо таким прелестным образом, что бледная кожа становиться практически написанной маслом. Такого нет в этом мире, искусство давно сожжено случайными пожарами или тварями, что преследуют человечество. Но Хосок его видит, оно дышит прямо над ним и его можно коснуться, как же так? — Да. — Скромно, но тяжело выдыхает он, потому что правда. И откуда этому юном созданию знать о таких вещах? Он будто и не здесь рос, где-то на другой планете, а говорит так, будто бы все годы ужасного бедствия это он сидел на плече и спасал от близкой гибели. — Вы благородный человек. — Склоняется парень в уважении. — Я буду молиться за вас столько, сколько смогу. Но вам здесь некого спасать, потому что я не жажду спасения. Хосок нахмуривается. — Хочешь, чтобы я оставил тебя здесь? — повышает он голос. А в ответ непреклонное: — Да. — и улыбка. Такая ласковая, нежная улыбка, она снег бы растопила, но она обращена одному Хосоку, поэтому сердце его топит, безжалостно и беспощадно. — Я не ищу смерти, моё сердце спокойно. У меня нет семьи, я остался один. А танцуя здесь, под мелодию этой музыкальной шкатулки я счастлив. Она — единственное, что осталось от места, которое я когда-то мог назвать домом. Может быть пистолет, что заберёт меня уже заряжен, но я счастлив, и эта минута блаженства, которую вы так бестактно нарушили и есть моя жизнь. Я чувствую её в своей тёплой крови. И если это то, за что вы боритесь, то я уже исполнил вашу волю, поэтому да, я прошу вас оставить меня. Это моё, короткое, но самое огромное, которое только может сейчас иметь человек на всей планете счастье. Лунный свет вдруг пробираеться через длинные ресницы, и на дне пронзительных чёрных глаз оказываются застывшие слёзы. — Ну как там у тебя, Хосок? — спрашивает товарищ по рации. Хосок знает, что нужно ответить сиюминутно, да не может. Смотрит в ответ и только через время, скрепя сердце выдаёт. — Всё чисто. — врёт. Он должен сообщить о всех найденных жителях. — Принято. Парень спрыгивает на пол, с благодарностью смотря на солдата и Хосок понимает — прощается. — Если я могу сделать что-нибудь для вас, то я хочу это сделать. — С нежностью, которую не понять откуда вытащил, предлагает парниша. — Лишь попросите. — Да. — шепчет Хосок, кивая, совсем не подобая тому, каким должен быть защитник. Слишком уязвимо. — У меня тоже нет семьи, ради которой я сражаюсь, и сейчас при всём желании я не мог бы обещать тебе стабильность, но когда всё это закончится… — произносит он и сам себе не верит, потому что знает, надежда на «конец» уже давно иссякла в его сердце. — Когда всё это закончиться, я хочу стать твоей семьёй. Ты можешь дать мне это обещание? — Я обещаю. — Не сразу, но с достаточной смелостью, что поверить в это отвечает юноша. — Если моё сердце всё ещё будет биться, я подарю его вам в качестве подарка за свободу, которую вы дали мне сегодня. — Куда же ты теперь пойдёшь? — Хосок снимает перчатки и тянется к рукам, поражаясь их крохотности и нежности. Да разве остались в этом безумном мире ещё таки руки? — Прошу, скажи мне своё имя. — Мин Юнги. — отвечает юноша и добавляет строго. — Не волнуйтесь за меня и не ищите встречи. Я дал вам обещания и сдержу его. Верте мне. Мгновение и вот уже нет чёрненьких глаз, нежных рук и ласки, только имя, ещё несколько раз слетающее с губ Хосока. — Юнги… Юнги… Юнги… А крохотные следы уж снег заметает. *** Через 4 года борьба с мутациями, оказавшими влияние на всю экологию мирового пространство, была сведена к минимуму. Природа постепенная начала восстанавливаться, выжившее человечество приступило к налаживанию инфраструктуры, города очищались от разрухи, уцелевшие предметы быта сжигались и производились заново с целью обезопасить себя и друг друга. Предстояла огромная работа по реставрированию каждой сферы социально-общественной жизни, но полученное спокойствие давало огромные силы на это. Между важнейшими работами целые города красочно праздновали, незнакомые люди смело обнимались на улицах и дарили друг друга душевное тепло. Майор Чон, принявший непосредственное участие в важнейших операциях на территории бывшей Японии, Кореи и островах, получил звание Полковника незадолго до своей кончины. До окончательной победы он не дожил девять месяцев и два дня. Тем ни менее, в своих беседах с лучшим другом, между припадками лихорадки он убедительно сообщал, что счастлив и ни о чём не жалеет. Его предсмертные слова удалось сохранить: «Он был прав. Жизнь, она была там, в том особняке, под луной, когда я увидел его. Это был единственный миг, когда я был по настоящему счастлив. Ради него я боролся, ради него хочу победить и теперь я не боюсь смерти. Моё сердце спокойно как и его. Он был прав.» Данные о существовании и нахождении господина с именем Мин Юнги даже после восстановления множества архивов найдены не были.