Работа над ошибками

      Любимая собачка Сеченова не особо церемонится, когда практически бросает его в ноги своему хозяину, заставляя рухнуть на колени, и вытягивается по струнке в ожидании не то похвалы, не то сразу нового поручения, словно одобрение шефа ей важнее отдыха.       — Предатель доставлен целым и невредимым, шеф, как вы и просили.       Его ноющие от столкновения с мраморным полом колени и чувство собственного достоинства с этим бы поспорили, но, поразмыслив, Виктор решает оставить это замечание при себе.       — Блестящая работа, П-3. Теперь отправляйся на медосмотр, а я пока распоряжусь о предоставлении тебе месячного отпуска. Ты заслужил, — Виктор так ни разу и не поднял взгляда с тех пор, как оказался в кабинете академика, но сейчас ему не обязательно даже видеть того, чтобы понять, что он улыбается. В сердце предательски ноет. Когда-то он был готов пойти на все, чтобы стать причиной этой улыбки. А теперь, когда он в каком-то смысле наконец добился своего, его обуревает отнюдь не радость.       — Спасибо, Дмитрий Сергеевич!       Звучание этого преисполненного довольством голосом майора, от которого сам Виктор слышал только угрозы и лающие оскорбления, побуждает его глаза закатиться сами по себе. Отчего на миг в поле его зрения попадают ноги Сеченова, стоящего к нему, как оказалось к нарастающей внутренней тревоге, слишком близко для его комфорта.       — Ступай, Серёж, дальше я сам.       — Вы уверены? — отчего-то мнется П-3. — Может, мне подождать, пока он отключит роботов, а потом отвести его в изолятор?       И вот они уже говорят о нем так, будто его тут нет. Виктор невесело ухмыляется до боли знакомой ситуации. Привычное абсолютно любому человеку с Предприятия 3826 ощущение, стоит Сеченову оказаться рядом и неизбежно перетянуть все внимание на себя. Такая стабильность даже немного успокаивает.       — В этом нет необходимости. Ты уже сделал достаточно, я не хочу задерживать тебя. К тому же нам с Виктором еще нужно поговорить. Наедине.       Нечаев отвечает не сразу, будто его все еще гложут сомнения. Но намек он улавливает быстро — даром что солдафон до мозга костей. Таким ведь обычно надо говорить прямо.       — Вас понял.       Тяжелая рука майора как-то нерешительно отпускает его плечо, только чтобы после негромкого «сдерживать предателя» от Сеченова сразу быть замененной двумя парами стальных уже по обе стороны. И если хватка майора была крепкой, но при этом не вызывала особого дискомфорта, близняшки держат его так, словно пытаются вдавить в пол. Будто мерзкое насекомое, обнаруженное посреди ночи на полу кухни.       — До свидания, шеф.       — До встречи через месяц, Сергей, и хорошего тебе отдыха.       — Благодарю!       Парадоксально, но звук удаляющихся шагов Нечаева вместо облегчения оказывает на Виктора абсолютно противоположный эффект. Чем дальше майор уходит, тем сильнее бьется сердце в груди. И вот спустя мысленно отсчитанных Виктором пятнадцать секунд за тем закрывается дверь. Воображение Петрова услужливо преображает этот звук в хлопок крышки его собственного гроба. Руки близняшек как будто начинают давить на плечи еще сильнее, хотя ему это, скорее всего, просто кажется от зарождающейся паники, но тяжелее всего ощущаются не они, а взгляд карих глаз. Виктор не видит его, так как впился собственным в колени, но чувствует каждой клеточкой тела. И под тяжестью его почти осязаемого осуждения они будто умирают одна за одной. Ноги кажутся ватными, руки безвольно висят по швам, голова категорически отказывается подняться. Одно лишь сердце отказывать упорно не хочет, как бы инженер ни надеялся на это. Только пропускает удар, когда на краю зрения показываются носки лакированных туфель. Сверху слышен усталый вздох.       — Ну и зачем все это было?       В мягком бархатном голосе, всегда так сладко волнующем сердце Виктора, а сейчас вызывая волнение отнюдь не приятного толка, нет ни намека на злость. Он полон печали и искреннего непонимания. Будто разочарованный родитель отчитывает непутевого сынка за начатую им в школе драку, в которой один из детей сильно пострадал.       Петров продолжает упрямо молчать.       — Зачем, Виктор? — повторяет свой вопрос Дмитрий, не повышая тона.       Невесомое, почти ласковое прикосновение пальцев к подбородку заставляет Виктора вздрогнуть в равной степени как от неожиданности, так и постыдного удовольствия от ощущения тепла мягких подушечек. Гребаная физиология. Все становится еще хуже, когда эти пальцы приподнимают его голову. Они наконец сталкиваются взглядами. Его пристыженно-озлобленный — с разочарованно-снисходительным академика. Он, конечно, еще может попытаться сбежать от чужого внимания, если закроет глаза, например, но не спешит воспользоваться последним шансом, понимая, что это был бы уже совсем ребяческий жест. А Сеченов и так видит в нем завистливое капризное дитя, а не равного себе. Между ними ничего не изменилось, кроме возникновения обоюдного разочарования друг в друге.       Он так и не смог ничего доказать. Проиграл еще в тот момент, когда чертов майор столкнул его со сцены за секунду до красивого финала. Жирная точка в конце сценария, который Петров писал долгих тридцать три года, легким мановением чужой руки стала запятой, а самого его навсегда отстранили от работы над этим текстом. А может, поражение настигло его еще раньше. В тот самый миг, когда он с ужасом поймал себя на том, что к восхищению чужим гением незаметно подкралась коварная, неудобная им обоим влюбленность.       От понимания этого пламенный язычок обиды обжигает нервную систему, губы чуть дрожат, но Виктор до белизны сжимает их, чтобы это не так бросалось в глаза. Одновременно с этим пытается дернуть головой в сторону, дабы сбросить пальцы, но безрезультатно. В ответ те лишь впиваются в челюсть, не оставляя ни следа от былой ласки. Впрочем, так даже лучше. Рассудок немного трезвеет после эйфории физического контакта с предметом воздыхания, а тот в свою очередь больше не скармливает ему иллюзии.       — Не делайте вид, будто не знаете, — опасно протягивает Виктор, отбросив былую робость, и смотрит в ответ с вызовом. — Я не мог позволить вам подчинить себе все человечество!       Но его злость ожидаемо не производит на академика никакого эффекта. Это не удивляет Виктора. Глупо с его стороны было надеяться на что-то другое. Сеченов и на превосходящих-то его что в росте, что в статусе людей смотрит сверху вниз. Вон, даже почти двухметровый бугай Нечаев строится перед ним по стойке смирно, разве что хвостиком не виляя. И то лишь потому, что Сеченов по какой-то причине не стал тому его приделывать. Если уж даже такие личности робеют перед авторитетом Дмитрия Сергеевича, что уж говорить о нем, простом программисте, прямо сейчас протирающем коленями пол его неадекватно гигантского кабинета?       — Я надеялся, что ты скажешь мне что-нибудь новое, — скучающе отмечает Сеченов, качая головой. — Что-то существенное, что могло бы побудить меня задуматься о твоей правоте.       — Не вижу смысла озвучивать новые аргументы, — больше не пытаясь сбросить чужую руку, Виктор неуютно переступает с голени на голень, насколько это позволяют стальные тиски на плечах. Ноги уже затекли и теперь неприятно ноют, но это явно меньшая из его проблем. — Что бы я ни сказал, вы все равно пропустите это мимо ушей…       — Но я все еще не могу понять, — словно в издевку подтверждая его слова, Сеченов полностью игнорирует ответ, принявшись с задумчивым видом поглаживать большим пальцем предательски вспыхнувшую румянцем скулу Петрова. — Ты молод и исключительно талантлив. У тебя впереди вся жизнь и множество невероятных открытий, а ты так стремишься оборвать ее. Ты ведь умный мальчик, сам должен понимать, что вставать на пути прогресса — все равно что пытаться остановить несущийся на тебя поезд руками. Он просто размажет тебя по рельсам, не сбавляя скорости, но даже зная это, ты все равно встаешь ему навстречу, раскинув руки в приглашении. Почему?       В очередной раз мысленно проклиная майора за то, что тот спутал ему все планы, и он теперь вынужден проходить через все это, Виктор хрипло возникает, как может стараясь игнорировать табун мурашек по телу:       — Потому что рабство когда-то уже считали прогрессом. Вы не первооткрыватель. Только вот его отменили. Как и крепостное право, кстати. Лучше бы задумывались, почему произошло это. А со своей жизнью я уж как-нибудь сам разберусь, товарищ Сеченов, но все равно спасибо за беспокойство.       — Вижу, ты так ничего и не понял, — разочарованно заключает Дмитрий на его сарказм, почти брезгливо отпуская чужое лицо, чтобы засунуть руки в карманы брюк. И Виктор почти ненавидит себя в этот момент за вспышку разочарования от потери физического контакта. Лариса была его спасением от этой пагубной привязанности, она ему действительно нравилась, но гребаный пес постарался, чтобы теперь она не хотела его даже видеть. Хоть бы тогда сдохнуть дал, собака. Но даже в этом ему было отказано в угоду любимому хозяину. Сука…       Виктор до сих пор держит потерявшую опору голову поднятой на одной лишь силе чистого гнева, уже непонятно, на кого из них троих больше направленного. Некоторое время Сеченов просто молча разглядывает Виктора в ответ, будто не уверен, что с ним, таким непутевым, делать. Сам же программист смотрит куда-то сквозь него. Туда, где над головой мужчины нависает корпус самолета, а потолок уходит так далеко ввысь, что в своем положении Петров может увидеть его, только если задерет голову еще сильнее. Делать это он, разумеется, не собирается. И без того все окружение во главе с его владельцем заставляет Виктора чувствовать себя до унизительного крошечным. Ничтожным.

Жалким.

      А ведь именно это отвратительное чувство стало одной из причин, по которой он изначально пошел на столь страшное преступление. Чтобы доказать человеку перед ним, что не все готовы плясать под его дудку. Что служение тому отнюдь не предел мечтаний каждого, и на его сраный космос многим тоже глубоко наплевать. Что мир, в конце концов, не вращается вокруг него по орбите слепого благоговения, а в его тени на самом деле холодно и одиноко. Но ничего из этого Виктор не произносит вслух. В прошлый раз за подобные крики он оказался предан и отправлен в ссылку. Не то чтобы за саботаж, понесший за собой смерть сотен невинных людей, полагается более мягкое наказание, но усугублять все равно не хочется.       — Я больше не хочу с вами спорить. Знаю, что это бессмысленно. Вы победили. Что дальше? Расстрел за предательство родины? — вопрос звучит почти что с надеждой. С него хватит. Он был готов сдохнуть еще тогда в театре. Спектакль неприлично затянулся, и зрители уже начинают откровенно скучать. Взять того же Сеченова, судя по выражению равнодушия на его возмутительно красивом лице.       — Я не сторонник радикальных методов, что бы ты обо мне ни думал. Иначе бы тебя приставили к стенке еще в прошлый раз, а не отправляли в «Вавилов», — он как-то устало вздыхает. — Только теперь я осознаю, что это было ошибкой. Сколько бессмысленных смертей можно было бы избежать, руководствуйся я в тот момент разумом, а не сердцем…       Едва успев успокоиться, вышеупомянутое вновь заходится волнительной дробью в грудной клетке Виктора, недоумевающего от такого признания. Что он имеет в виду…       — Эту ошибку мне уже не исправить. Однако я все еще могу предотвратить риск возникновения новой, — продолжает Сеченов, больше размышляя вслух, чем обращается конкретно к нему. — И даже смерть не будет достаточно справедливым наказанием за все отнятые тобой жизни…       Очевидное обоим невысказанное «но» буквально повисает в воздухе дамокловым мечом. И так как он навис над одной вполне конкретной шеей, первым затянувшееся молчание не выдерживает Виктор, с несвойственной ему робостью уточняя:       — Но…?       — Но я очень не люблю расставаться с теми, кто мне дорог, даже если они не заслуживают моей благосклонности, — от услышанного Петров ошарашенно смотрит на академика, что даже не изменился в лице. Будто тот сейчас размышляет о погоде на завтра, а не решает судьбу другого человека. Дорогого ему, твою ж мать, человека. — Поэтому я скажу тебе, что будет дальше. Сейчас ты введешь коды отмены, после ребята из Аргентума сопроводят тебя в СИЗО. И в течение максимум пары дней, учитывая обстоятельства, суд вынесет тебе приговор. Скорее всего, это будет высшая мера наказания, поскольку, как ты прекрасно понимаешь, с предателями родины у нас не церемонятся, — Виктор окончательно перестает что-то понимать. Но, как оказалось, он просто слишком рано делает выводы. Потому что на этом Сеченов не заканчивает сухой пересказ его дальнейшей незавидной судьбы. И чем дольше он говорит, тем сильнее Петров сожалеет о том, что тот не остановился еще на этапе с высшей мерой наказания. — Потом пару человек подкупят. Твоего полимерного клона расстреляют. А ты, находясь под домашним арестом на моей даче, официально станешь числиться погибшим. В общем, для всего советского союза наконец-то восторжествует справедливость! — Сеченов ухмыляется ироничности собственных слов, и от этой ухмылки у резко напрягшегося инженера разве что мороз по коже не идет. — Ну а когда на следующий день после твоей «смерти» Коллектив запустится, никто уже и не вспомнит, что ты в принципе когда-либо существовал. Ах да, еще тебе нужно будет сделать инъекцию нейрополимера. Но ты можешь не забивать всем этим голову, я лично обо всем позабочусь. Я говорю тебе это так, к сведению. Чтоб ты не пугался.       Вот тут-то все внутри Виктора уже даже не холодеет, а по-настоящему леденеет. Не пугался?! Да он уже в ебаном ужасе! С трудом разлепив пересохшие губы, Петров сипло произносит одно единственное слово:       — Зачем?       — Нейрополимер? Мера предосторожности, не более, — Дмитрий беспечно пожимает плечами, хотя явно понял суть вопроса и теперь банально издевается. — Вдруг ты захочешь сбежать или, например, убить меня или, что более вероятно, себя? По правде говоря, твои суицидальные наклонности меня немного беспокоят, Виктор. Над этим мне тоже следует поработать...       — Нет. Зачем вам я? — Виктор отчаянно дергается вперед, что ожидаемо не приносит никакого результата. Близняшки все равно что пригвоздили его к полу. — Хотите сделать из меня послушную куклу, как из майора?!       — Агент П-3 подчиняется мне на совершенно добровольной основе, — все так же спокойно отвечают ему. Полный немой мольбы взгляд снизу-вверх игнорируется академиком так же легко, как и все, что когда-либо касалось чувств Петрова. — И я жду от тебя того же.       На периферии паникующего сознания аварийной лампой вспыхивает наблюдение: Сеченов так и не ответил на вопрос. А значит, он уже все для себя решил, и мнение какого-то рядового программиста здесь не учитывается. Как впрочем и всегда. Смысла переспрашивать нет. Как, собственно, больше нет смысла ни в чем другом, кроме безропотного подчинения человеку напротив. Понимая это, Виктор окончательно сдается и роняет голову обратно на грудь. Его губы трогает горькая ухмылка, но на этот раз никто уже не старается скрыть их дрожь.       — Говорите так, будто у меня есть выбор…       — Ты прав, — до зубного скрежета нежное поглаживание ладонью по голове, будто он всегда был второй любимой собачкой Сеченова, не приносит Виктору ни комфорта, ни радости. — У тебя его нет.       Петров в смирении закрывает глаза. А все-таки очень жаль, что он не смог избавиться от этой головы, еще когда у него была такая возможность.