too small for his wild heart

Чжан Хао сжимает холодными пальцами рукава своей толстовки. И ждёт. Существует так много причин, по которым ему не следует стоять на этом бордюре: первая — темнеет. Рики, как обычно, опаздывает, и в это время в вечер пятницы большинство районов в городе оживлённые, — кажется, что неистовая суета цепляется за залитые солнцем здания и сколотые тротуары, мысль о предстоящих выходных приводит ко вздоху облегчения, — улица, на которой стоит он, пустынна. Ярко освещённый боковой вход на станцию метро позади него — единственное утешение Чжан Хао. Вторая — у него болит горло. Чжан Хао никогда по-настоящему не верил, что может заболеть, — так же, как кто-то не может поверить в то, что планета круглая или в расположение звёзд. Тем не менее, Чжан Хао — планировщик. И если его болезнь аккуратно не записана на страничке линейного блокнота между уроками музыки и практикой языка, значит, у него нет на это времени. Но этим утром он проснулся от дерущего горла, — причина известна. Но вместо того, чтобы простить себе свою ошибку, Чжан Хао весь день принимал различные лекарства и травяные отвары, пока боль больше не перестала истощать. Возможно, прийти сегодня вечером сюда — шаг в знак солидарности к его недоверию. Бунт против собственного тела. Третья — здесь чертовски холодно. — Хэй. Низкий, протяжный слог заставляет Хао хмуро обернуться. Хотя степень его недовольства несколько смягчается тем, как он прижимает свои плечи к ушам в попытке защититься от порыва ветра. — Привет, — он не может остановиться раздражённо разговаривать, — мы опоздаем. — У них с этим не слишком строго. Сегодня всего лишь демонстрация, — пожимает плечами Рики, спрыгивая вниз по ступенькам. Его тёмные волосы переливаются в сиянии света, придавая его лицу выцветшую бледность, которая у кого-то другого могла бы показаться болезненной. — И всё же ты не должен опаздывать, — ругает Чжан Хао, не уверенный: имеет ли он в виду их тусовки или занятия танцами. Хао сосредотачивается на уроках; он уже знает: любой выговор за то, что они по плану не успевают вовремя, останется без внимания. — Ты сказал: это известная студия, так? — Всего разок, — бормочет Рики. В его взгляде появляется намёк на вину, и Чжан Хао считает, что достаточно его отругал. Рики — его единственный друг в городе, — милый, добрый. — Ты уверен, что это здесь? Чжан Хао скептически оглядывается вокруг. Когда Рики сказал ему, что хочет пойти в танцевальную студию, — она была не такой, какой представлял её себе Чжан Хао: пустая улица, обрамлённая пустырём и старыми многоэтажными домами. — Да, я бывал тут раньше, — говорит Рики, поднимая воротник своей ветровки. — Если на нас нападут, я тебя толкну и оставлю позади, — шутит Чжан Хао. Рики хихикает, над ними от его брекет отражаются флуоресцентные огни. — Ты мне не доверяешь? — спрашивает на мандарине. Хао легко переходит на свой родной язык. — Я не буду нести ответственность за свои действия. Рики в ответ смеётся ещё немного, уводя их подальше от света. Они вдвоём погружаются в уютное молчание. Это одна из тех причин, по которой Хао сразу проникся симпатией к Рики. Ни один из них не чувствует себя обязанным заполнять пространство между ними бессмысленными разговорами; обоим достаточно комфортно позволить тишине задержаться и растянуться, обрести естественную форму, которая иногда более эффективна, чем слова. От их шагов на тихой дороге раздаётся громкое эхо, когда Рики сворачивает на ещё более узкую улицу, чем первая. Рики останавливается перед четырёхэтажным кирпичным зданием, зажатым между чем-то, похожим на цветочный магазин с закрытыми воротами и огороженным двором дошкольного учреждения. — Мы пришли. — Это квартира, — Чжан вынужден указать на это. Но Рики, не подающий никаких признаков того, что его услышали, подходит прямо к металлической двери и звонит в колокольчик. Из коробки доносится слабое жужжание сигнализации. И Чжан Хао чувствует себя напряжённым. Это не может быть верным— Треск, а затем голос: — Привет? — Хэй, — Рики плавно переключается обратно на корейский. Он переминается с ноги на ногу, принимая обычную позу, засовывает свои руки в карманы, хотя парень на другом конце провода вряд ли сможет его увидеть. — Мы пришли на танцевальный показ. — Хорошо, это в подвале. Осторожнее с лестницей. Домофон отключается, и через пару секунд дверь открывается. Чжан Хао, откидываясь назад и прикладывая руку к груди, вздыхает с облегчением. Рики оглядывается через плечо, смеясь над Хао. — Ты собирался убегать, да? — Заткнись, — бормочет Чжан Хао, следуя за Рики в здание. Они входят на лестничную площадку с незажжённой голой лампой, раскачивающейся над головой; здесь так же пустынно, как и на улице, по которой они только что проходили. Но если Чжан Хао напряжёт свой слух, то сможет услышать тихие голоса, доносящиеся снизу. И когда они обходят первую лестничную площадку, ведущую в подвал, он видит нескольких танцоров в типичной тренировочной одежде, — спортивные штаны и мешковатые толстовки, — прислонившихся к стене рядом с дверью. Доносится слабая, как у крысолова, трель музыки, предназначенная для заманивания ни о чём не подозревающего. Рики, не колеблясь, открывает дверь. Чжан Хао почти не замечает низкий столик, пока они практически на него не натыкаются. Он быстро поднимает взгляд, резко выпрямляясь и натыкаясь на плечо Рики, слова — торопливые извинения, поспешное представление — вертятся на кончике его языка. Но кто-то его опережает: — Пришли на показ? За столом, на который Чжан Хао чуть не налетел, сидит парень. На нём тёмная бейсболка, а рядом с ним девушка с коротко стриженными волосами и лонгсливе с длинными рукавами. Она, кажется, поглощена своим телефоном и не смотрит ни на кого из них. Они оба в масках. — Да, — кивает Хао. — Это в большой студии в конце коридора слева. Парень откидывается назад, указывая на единственно видимый коридор, освещённый тусклым фиолетово-синим светом. Несколько человек, предположительно другие танцоры, слоняются у дверей, расположенных через равные промежутки с обеих сторон. Всё это кажется очень знакомым. — Они уже начали, так что просто проскользните назад. Его голос приятный, достаточно мягкий, чтобы создать чувство близости даже и в без того тихом помещении, но достаточно громкий, чтобы казаться приветливым, поэтому они не сомневаются, что он разговаривает с кем-то, кроме них. Чжан Хао, по морщинкам вокруг глаз парня, может сказать, что тот улыбается. Это сразу же вызывает симпатию и отвлекает чуть больше, чем немного. Это явление для Чжан Хао не в новинку. Ему нравятся парни — потребовались годы бессонных ночей, неловких и взволнованных перепалок, а также существенного разбора и борьбы с частицами самого себя, чтобы распутать своё собственное непростое влечение. Он помнит, как хватался за любой проблеск любопытства и разрывал на части реакции своего собственного тела, чтобы тщательно изучать их снова и снова. Но Чжан Хао думал, что, по крайней мере, он справился с этим: с красивыми парнями. Не то чтобы он даже знал, действительно ли этот парень красив, что только делает его внезапную реакцию ещё более непрошеной и обескураживающей. Если это было что-то в виде отвлечения, которое навязал его разум, чтобы справиться с недавним стрессом, то Чжан Хао не хочет принимать в этом участие. И всё же он не может не заметить, насколько хорошо на парне сидит его белая рубашка. — Окей, спасибо, — говорит Рики после долгой паузы, во время которой Чжан Хао понимает: они оба ждали от него ответа. — Подождите, — девушка наклоняется вперёд, словно наконец замечает их двоих. Её глаза прикованы к Рики. — Ты трейни, верно? — Ах, — Рики выглядит смущённым и проводит рукой по чёлке, — да, но... Девушка его перебивает. — Кёнмо придёт? — О, нет, — невозмутимо отвечает Рики, ничего не замечая. Чжан Хао прячет улыбку в ладони. Рики может быть по-своему милым. Непроизвольно его глаза встречаются с глазами симпатичного парня. И он тоже смеётся — или, может быть, его глаза просто всегда сверкают вот так — Чжан Хао быстро отводит взгляд. По его склонности беспочвенная дружба слишком быстро может перерасти в полномасштабную увлечённость. Уже достаточно плохо, что взгляд Чжан Хао, как в теннисном матче между двумя одинаково увлекательными соперниками, продолжает бегать туда-сюда от глаз парня к его плечу. После того, как девушка услышала отказ, она теряет всякий интерес к двум посетителям. Чжан Хао хочет уйти, — они уже правда опаздывают. Но парень всё ещё наклонен к ним, его глаза перебегают с одного на другого. — Вы оба трейни? — спрашивает. Он дружелюбный, разговорчивый, — обычно Чжан Хао испытывает облегчение, что не нужно поддерживать беседу, но сейчас ему хочется отстраниться, словно он подошёл слишком близко к пламени. В голове Чжан Хао мелькает необоснованная мысль; он хотел бы, чтобы красивый парень снял свою маску, хотя бы для того, чтобы он смог убедиться сам, действительно ли это странное увлечение беспочвенное. Пальцы Чжан Хао подёргиваются от желания протянуть руку и стянуть её вниз. — Нет, только я, — сквозь граничащую с безумием задумчивость Чжан Хао прорывается голос Рики. — О, тебе неинтересны танцы? Чжан Хао чувствует, как горят его уши, когда взгляд парня обращается на него. Он надеется, что здесь слишком темно, чтобы кто-нибудь это заметил. Что он действительно подмечает: у парня длинные ресницы. Ещё одна галочка в колонке 'Симпатичный Парень-Профи'. Хао вроде как хочется закричать. — Нет, — объясняет Чжан Хао — слава богу — совершенно обычным голосом, — я поступил в танцевальную академию. — Ах, — нетерпеливо кивает он, — просто не хочешь быть айдолом? — Меня приглашали. Просто я ещё не решил, — признаётся Чжан Хао. Он даже не уверен, что заставляет его это раскрыть или хотеть приблизиться к своей личной дилемме с этим незнакомцем хотя бы на десять футов. Мозг Хао даёт простой ответ: его глаза. — Это не то, с чем тебе нужно торопиться, — любезно говорит красивый парень тем же мягким голосом, как во время приветствия, словно всё, что он говорит, это то, что он действительно имеет в виду. Но Чжан Хао сомневается, что уже через час вспомнит этот разговор, не говоря о завтрашнем утре. Чжан Хао вроде как ненавидит его за это. — Да, он не торопится, — рука Рики опускается на плечо Чжан Хао, и он начинает отворачиваться от стола, прежде чем оглянуться, чтобы убедиться, — слева? — Да, последняя дверь. Даже уверенный кивок парня выглядит мило. Несмотря на предыдущую необходимость Чжан Хао выйти из этого общения как можно скорее, он обнаруживает, что медлит. А симпатичный парень, кроме того, что сидит вопросительно, раздражающе, идеально, ничего не делает. — Ты собираешься смотреть? — выпаливает он. В уголках глаз парня снова появляются лёгкие морщинки. Боже, Чжан Хао хочет увидеть его настоящую улыбку. А потом тот подмигивает. — Да, я, возможно, зайду попозже. Чжан Хао, спотыкаясь, отходит от стола, уверенный в том, что его уши поразительно покраснели, а глаза смущённо расширились. Ему хочется ударить себя по лицу, пока он следует за Рики по коридору; хочется побежать назад и поцеловать симпатичного незнакомца. Он не делает ни того, ни другого. В комнате темно и слегка влажно. Но Хао едва замечает это, так как его взгляд сразу же приковывается к фигурам перед зеркалом. Комната больше, чем можно предположить по зданию — достаточно, чтобы вместить двадцать танцоров и толпу вдоль края зала. Танцоры быстро затмевают мировосприятие Чжан Хао. Он с благоговением наблюдает за ними, когда они двигаются быстрыми, управляемыми рывками, каждый взмах их рук и разгибание ног решителен и эмоционален. Играющая музыка представляет собой микс популярных песен, наложенный на низкие биты, которые танцоры подбирают так, словно они неразрывно связаны с ритмом. Но Хао знает: для того, чтобы танцевать настолько хорошо, требуется врождённое мастерство, отточенное часами жёстких тренировок, бесчисленными синяками и волдырями. Боль в бёдрах и спине напоминает ему об утомительной цене, которую всё ещё нужно заплатить, чтобы достичь такой плавности. — Кто эти танцоры? — шепчет Хао Рики. — Профессионалы, некоторые из них обычные студенты, некоторые, вероятно, состоят в танцевальных группах, — Рики кивает в середину группы, — а также трейни. Взгляд Чжан Хао приковывается к группе, на которую тот указывает. Кажется, это те четверо, которые держатся близко друг к другу, несмотря на их кружащиеся конечности и быстрые шаги. На них надеты маски и кепки — мешковатая одежда, как и у других танцоров, но он может сказать: они молоды. Однако, они не менее впечатляющи. Чжан Хао наблюдает, как один из трейни выполняет серию сложных движений ногами, плавно переходящих во фристайл-поппинг. В нём зарождается нить зависти, зерно беспокойства и сомнений. Рики указывает на самого высокого парня. — Думаю, что парень в красном из CUBE или, может быть, из STARSHIP? — Все трейни друг друга знают? — поддразнивает Чжан Хао. — Это называется «иметь друзей», —ухмыляется Рики. Он поворачивается обратно к танцорам. — Кроме того, трейни нередко через год или два меняют компанию, если считают, что не смогут дебютировать в составе группы. Его слова только удваивают беспокойство, которое Чжан Хао испытывает. Хао даже не трейни, он даже не знает, действительно ли это то, чего он хочет. Но его преследует перспектива никогда не дебютировать. Песня превращается во что-то низкое и тёмное. Танцоры уходят с открытой площадки, а другие, стоявшие по краям, заполняют пустые места. — Значит, любой может танцевать? — Да, — кивает Рики, и прядь его тёмных волос спадает на глаза, — в основном, это просто для того, чтобы каждый мог опробовать новые движения и попрактиковаться. Когда всерьёз начинается следующая песня, Чжан Хао ловит себя на том, что пристально следит за одним человеком: его движения быстрые, а некоторые даже сказали бы «безумные», но он замечает присущий танцору переход из одного состояния в другое, так как танцор позволяет прерывистым, тяжёлым битам направлять его движения. Хао только спустя мгновение осознаёт, что он один из трейни. — Ты знаешь его? Рики проследил за взглядом Чжан Хао. — Нет, но я видел его и в прошлый раз. Он действительно хорош. — Да, так и есть, — больше для самого себя шепчет Чжан. Он прерывисто вздыхает. Толпа, охая и ахая на каждом снижении битов, заметно увлечена выступлениями танцоров, когда те создают замысловатую историю своими телами. И, несмотря на стресс, который, кажется, сидит эти дни у него в груди, он быстро поддаётся заразительной энергии, смеётся и подбадривает вместе с группой. И это наполняет его восторгом и энергией, которых он никогда раньше не испытывал, — в такие моменты Чжан Хао не может вообразить, что захочет чего-то другого. Часть его так сильно жаждет принадлежать этому миру — быть тем, кто танцует, быть тем, на кого смотрят, позволить себе жизнь, которая кажется свободной; это святое благословение для всего, чем он является и кем хочет быть. Чжан Хао не знает, чувствовал ли он себя когда-нибудь раньше таким свободным. Но затем мозоли на кончиках пальцев касаются его ладони, в ухе бьётся ровным ритмом звук тонкой пластмассы, а тяжесть полированного дерева и гладкого пластика на изгибе его щеки вызывает захлёстывающую волну неуверенности и вины. Неудача никогда не была для него вариантом. Есть правильный выбор, а есть самый лучший. И Чжан Хао не может отделаться от ощущения, что каждый день, проведённый в этой стране, он не делает ни того, ни другого. Музыка смолкает, вырывает его из задумчивости, возвращая в собственное тело, внезапно ставшее тяжёлым, неловким и запыхавшимся. У него из-за духоты в комнате слегка на затылке блестит пот. — Мы сделаем небольшой пятнадцатиминутный перерыв, — кричит один из инструкторов в спёртую, затихшую комнату, наполненную тяжёлым дыханием и низким бормотанием. — Если вы ещё не танцевали, мы рекомендуем вам попробовать. Сегодняшний вечер только про самовыражение и фристайл — не переживайте, если вы не знаете хореографию. — Я скоро вернусь, — говорит Хао Рики, уже направляясь к двери. Он не знает, куда направляется, однако, чувствует странную опустошённость. Словно он весь пустой. И Хао не имеет понятия, как наполнить себя обратно. — Хочешь, я с тобой схожу? Чжан Хао качает головой. — Я просто отойду в уборную. Он следует за толпой людей, покидающих студию, и оказывается в переполненном коридоре. На самом деле, ему не нужно в туалет, поэтому Чжан Хао бессознательно возвращается ко входу. Но симпатичного парня в белой рубашке и чёрной кепке там уже нет. — Что-то нужно? — спрашивает, поднимая взгляд от своего телефона, та же самая девушка, что и раньше. — Ох, — Хао замолкает, — воды… — Дальше по коридору есть автомат. — Хорошо, спасибо, — бормочет Чжан. Он замечает кулер для воды, спрятанный в маленькой нише в коридоре, и направляется прямиком к нему. Другие танцоры толпятся возле автомата, и он неуклюже протискивается мимо двух девушек. Его руки так сильно дрожат, что хлипкий бумажный стаканчик почти сминается в руках, но ему удаётся наполнить его наполовину. Только тогда, когда прохладная вода стекает по его воспалённому горлу, он вспоминает о боли. Эта боль — ужасна. Утренняя ссадина возвращается, и даже когда Чжан Хао делает ещё один глоток, боль утихает лишь на короткое мгновение. В его груди пузырится разочарование — как по отношению к себе, так и к своему телу. Ему следовало лучше позаботиться об этом, не следовало затягивать эту песню до тех пор, пока голос не охрип; но этого бы не случилось, если бы только он раньше попал в эти ноты, быстрее понял мелодию, если бы он просто мог лучше спеть. — Ты собираешься танцевать? Чжан Хао вздрагивает от внезапного голоса и чуть не роняет свою чашку. Он оборачивается только для того, чтобы увидеть белую рубашку и добрые глаза. — Ох, нет. — Ты должен. Этот же самый добрый голос действует на Чжан Хао, заставляя его — вопреки здравому смыслу — чувствовать себя легко. Как это у него так хорошо получается? — Это правда весело. — А ты собираешься танцевать? Парень хихикает. — Я сделаю это, если ты тоже. — Это так не работает, — он бросает на него насмешливый взгляд. — Хорошо, я не буду заставлять тебя. Но что-то подсказывает мне, что ты неплохой танцор. — Наверное, потому, что я сказал тебе, что хожу в танцевальную академию, — невозмутимо отвечает Чжан Хао. Мальчик разражается громким смехом, и Чжан Хао мысленно поздравляет себя с тем, что не сгорел на месте. Его одолевает то же самое желание сорвать с красивого парня маску, — Чжан Хао так сильно хочет увидеть, как он смеётся. У него возникает ощущение, что это могло бы изменить его жизнь. Но он довольствуется тем, что спрашивает о чём-то другом. — Как тебя зовут? — Сон Ханбин. Ханбин протягивает руку, и Чжан Хао осознаёт: они стоят не так уж далеко друг от друга, расстояния едва хватает на то, чтобы согнутая рука Ханбина вставилась между ними. Он медленно поднимает руку, просовывая пальцы в ладонь Ханбина. Она твёрдая. Так удивительно, — для того, кто казался таким приветливым, он предполагал, что его руки будут нежными. Хао рефлекторно сжимает собственные пальцы. — Чжан Хао. Если Ханбин и замечает чужое поведение, то ничего не говорит. Вместо этого он спрашивает: — Как давно ты танцуешь? — Около полугода. Чжан Хао лишь мгновение спустя понимает, как вежливо просит Ханбина ответить на тот же вопрос. Его манеры получше будут. Должно быть, Хао сбивает с толку першение в горле — а уж точно не то, что Ханбин всё ещё держит его за руку. — Что насчёт тебя? — Я танцую с двенадцати лет. — Долго. — Как думаешь, сколько мне? Глаза Ханбина игриво прищуриваются. Чжан Хао чувствует себя незаслуженно лишённым полного эффекта от всех этих выражений на лице. Хотя, если подумать, он должен быть благодарен за маску, потому что, в противном случае, он не уверен, что смог бы произнести полноценно связное предложение. — Двадцать. — Ты думаешь, я выгляжу на двадцать? — бормочет Ханбин. Он не выглядит. Даже близко. Но капризная часть Чжан Хао не может отделаться от ощущения, что Ханбин напрашивался на комплимент или, по крайней мере, вылавливал его, чтобы протолкнуть ему возраст поменьше, а он был здесь не для того, чтобы взывать к чьему-либо самомнению, даже если оно заслуженное. — Освещение довольно плохое. Ханбин снова смеётся. Затем он убирает руку назад, скрещивая их на груди. И хотя в этом коридоре всё ещё довольно жарко, Чжан Хао чувствует, что его ладонь без чужой внезапно стала холодной. Парень, о котором идёт речь, оглядывает его с головы до ног. — Ты выглядишь на девятнадцать. Чжан Хао знает, что не выглядит; принимает это в качестве расплаты, как нежное поддразнивание, и, вопреки здравому смыслу, он улыбается. — Конечно. — И это сделало бы меня твоим хёном. Это вроде как замыкает мозг Чжан Хао, поэтому он только повторяет: — Конечно. После минутного размышления Ханбин наклоняется вперёд. Чжан замирает, не совсем осмысливая открывшееся перед ним зрелище. Маска всё ещё на его лице, но он наклоняется достаточно близко, чтобы край его бейсболки почти касался линии роста волос Хао, — он запоздало осознаёт, что они почти одного роста. Это удобно, но для чего, — его мозг немедленно выключает эту мысль. Ханбин останавливается всего в тридцати сантиметрах от лица Чжан Хао, и это настолько его дезориентировало, настолько взволновало, что он поначалу даже не замечает других движений Ханбина. Но тут рядом с ним раздаётся журчание воды, и Хао чуть ли не выдыхает. Что ещё, по его мнению, происходит? Он отстраняется, и прежде чем Чжан Хао на расстоянии успевает зарегистрировать своё облегчение, его вновь почти сразу же смущает снимающий маску для глотка воды Ханбин. И иногда он чертовски ненавидит свою правоту. Потому что Ханбин бесспорно красив, и всё это кажется таким несправедливым. Чжан Хао уже достаточно напряжён, истощён и болен, чтобы ещё и безоговорочно словить влюблённость — развившуюся в течение тридцати минут, не меньше. — Всё в порядке? Чжан Хао хочет сказать «нет». — Да. Ханбин словно слышит, что он на самом деле имеет в виду. — О чём ты думаешь? И, как прежде, Чжан Хао не знает, что на него нашло, что заставило его отказаться от правды, — по крайней мере, от её части. — Не думаю, что я смогу остаться. Он знает, как это звучит, — и рассчитывает, что Ханбин поймёт его неправильно. Гораздо легче списать свой дискомфорт, свою меланхолию на что-то кратковременное, как одна ночь. Но Чжан Хао имеет в виду нечто гораздо большее. Он вспоминает открытое окно браузера с обратными рейсами в Фуцзянь на своём ноутбуке, лежащим на хлопковых простынях в его маленькой студии; он делит её с парнем, которого едва ли видит. Дома Хао ждёт целая жизнь: поступление в университет, которое он отложил, семья, которая всегда говорила ему следовать за своей мечтой, но которая только усугубляет давление на него, а не облегчает, хорошо отработанная рутина и хорошо отработанные навыки, в которых, как он знает, хорош, это никогда не сможет его подвести. В этом он никогда не сможет потерпеть неудачу — в отличие от этого. Он не может остаться. — Почему нет? Чжан Хао не обладает достаточным словарным запасом в корейском языке, чтобы объяснить Бину мешанину мыслей, проносящихся в его голове. Поэтому он прибегает ко лжи. — У меня болит горло; я нехорошо себя чувствую. Его глаза постоянно избегали взгляда Ханбина с тех пор, как он снял свою маску. Но Чжан не может отказать себе в последнем взгляде перед тем, как уйдёт. Этот парень, с которым он только что познакомился, но который произвёл на него такое впечатление за такое короткое время. Когда его глаза встречаются с глазами Сона, он понимает: это ошибка. Брови Ханбина нахмурены, а его губы слегка сжаты. Он видит больше, чем Чжан Хао хочет, чтобы он видел. Возможно, не полную картину, — он сомневается, что кто-то прямо сейчас смог бы разобраться в хаосе его эмоций, а он сам и подавно. Но достаточно. Достаточно, чтобы Чжан Хао захотел уйти, достаточно, чтобы он захотел остаться навсегда. — Я бы хотел, чтобы ты остался. Чжан Хао отказывается. Ханбин никак не может знать, о чём его просит. — По крайней мере, до того момента, чтобы увидеть, как я танцую. Щёки Ханбина приподнимаются, вокруг глаз появляются морщинки, которые для Хао уже стали привычными, а линии возле его рта разглаживаются самым удивительным образом, — Чжан Хао чувствует себя счастливчиком, что хотя бы раз сможет увидеть его улыбку в полной мере. И, возможно, именно это его и подводит. — Конечно. Он остаётся. Он шаркающей походкой возвращается в студию и обнаруживает Рики, стоящего рядом с одним из трейни. Рики быстро представляется, и Чжан Хао кажется, что он улыбается, называя своё имя, — он их не помнит. После разговора с Ханбином у него потяжелела голова и пересохло горло. Но он остаётся. Но это тоже ошибка. Потому что Ханбин умеет танцевать. Он, блять, умеет танцевать. Симпатичный мальчик в свободной белой рубашке, которая, кажется, прилипает к его плечам, двигается так, что у Чжан Хао пересыхает во рту, кружится голова, он почти жалеет, что вернулся в эту студию, — почти. На следующей неделе Хао улетает домой. Рики провожает его в аэропорту, — не то, чего он ожидал, но то, что он ценит. — Оставайся на связи, хорошо? — говорит Рики, стоя на оживлённом тротуаре перед стеклянными дверьми аэропорта. Чжан Хао крепче сжимает ручку своего чемодана. — Конечно, — кто-то должен держать тебя в узде, если ты когда-нибудь соберёшься дебютировать. — Эй, я собираюсь это сделать. Несмотря на все недостатки Рики, — а Чжан Хао хотелось бы думать, что только друзья могут критиковать друг друга, и их у него много, — у него всегда была непоколебимая вера в путь, который он для себя выбрал. Это то, что он всегда в нём уважал. — Не забывай про меня, когда станешь знаменитым. — Ты тоже, ге. Чжан Хао закатывает свои глаза. Они оба обнимаются. И расстаются. Он садится в свой самолёт. И Чжан Хао больше не вспоминает о симпатичном мальчике в белой рубашке с искрящимися глазами, ласковым голосом и танцевальными движениями, которые, вероятно, могли бы вызвать культ, — в течение многих лет.

──────

Для Чжан Хао все имена и лица сливаются воедино. Все, кроме одного: Сон Ханбин. Он хотел бы притвориться шокированным, сделать некоторый затруднительный вид по поводу того, где же он слышал это имя раньше и почему оно кажется таким знакомым. Но всё это возвращается к нему с кристальной ясностью гораздо быстрее, чем ему хотелось бы признавать. Ханбин такой же красивый, каким он его помнит, — без гордости признаётся, что это воспоминание, к которому он возвращался не один раз, а может быть, и больше. Сейчас его танец всё также впечатляющ, даже более выразителен, когда он стоит лицом к лицу с одним из Звёздных Наставников. Чжан Хао чувствует прилив гордости, несмотря на то, что совсем не знает его настоящего. Яркие огни ослепляют, поэтому Хао старается не смотреть прямо на них; он также пытается забыть о четырёх различных камерах, которые в любой момент могут запечатлеть его лицо, реакции и слова. Однако, невозможно контролировать широко раскрытые глаза и разинутый рот, а также то, как он вскакивает на ноги во время звёздной оценки Ханбина, — кажется, ничто не сможет, если дело касается Сон Ханбина. Но после всего этого Чжан Хао старается не смотреть в ту сторону, где тот сидит. Это не должно быть так сложно — Ханбин находится на совершенно противоположной стороне сцены, рядом с другими несколькими стажёрами группы K. Хао поворачивается к нему спиной. — Ого, они правда хороши, — комментирует Рики на мандарине, поэтому Чжан Хао знает, что это адресовано ему. Он даже не смотрел вниз на дуэт. Когда он переводит на них взгляд, Чжан Хао кивает. — Да, его голос сумасшедший. — Думаешь, группа G победит? Чжан Хао считает, что это всё немного глупо — то соперничество между группами K и G, которое MNET создаёт. Ему даже пришлось скрыть своё недоверчивое фырканье из-за этого нелепого эпизода между Рики и Кюбином в подготовительной зоне за кулисами. У Хао имеются свои личные теории о выдуманном расколе, о том, что же, на самом деле, означают эти розовые и голубые цвета на их нарядах, однако, Чжан знает: лучше ничего из этого не произносить вслух, когда он всё ещё может чувствовать яркий свет студийных огней и краем глаза видеть красный мигающий огонёк в углу камеры. Он продолжает так думать, когда надевает фирменный серый костюм и розовый галстук, когда выходит из коридора на огромную звукозаписывающую сцену, где они будут исполнять сигнальную песню. Но все мысли о необоснованном соперничестве и выдуманной напряжённости улетучиваются из головы, когда он поднимается на самые высокие места вместе с Ханбином. Центр. Теоретически Чжан Хао понимал этот концепт, чувствовал, как в его грудной клетке трепещет благословение и неодобрение, которые привели его к этому мигу. Но теперь, стоя здесь, он осознаёт это в полной мере и не может до конца в это поверить. Чжан бросает взгляд вправо на Ханбина, на лице которого такое же выражение удивления и восхищённого трепета. — Ты можешь в это поверить? — спрашивает Бин, повторяя его собственные мысли. Чжан Хао качает головой. — Это похоже на сон. Они оба друг другу улыбаются. Во время репетиций они, потные и запыхавшиеся, много беседовали; оба изо всех сил старались запомнить, где находятся камеры, куда именно они должны поворачиваться, и всё это время несли на себе одинаковый вес этого проклятого дара: центр. Чжан Хао многое узнал о Ханбине — что он хотел стать учителем, что он танцует почти десять лет, что он добрый, нежный и красивый, ох, такой красивый. Что у них так много общего, не только в отзеркаленных аспектах их прошлого, но и в том, что они думают об этом соревновании, в их надеждах и мечтах, в том, как они хотят прожить свою жизнь. Чжан Хао узнаёт, что Ханбин такой же привлекательный, замечательный и судьбоносный, каким он считал его все эти годы назад. А также Чжан Хао узнал, что Сон Ханбин его не помнит. Не то чтобы у него хватило смелости спросить. Он чуть было не сказал что-то в их первую должную встречу — именно после того, как оба были назначены центрами, они, закутанные в свои голубые и розовые пуховики, на тротуаре возле своих общежитий ждали машины, которые отвезут их на звукозаписывающую сцену. Чжан Хао открыл рот, чтобы сказать то, в чём он сомневался: («Давненько не виделись»; «Ещё раз привет»; «Ты меня помнишь? Я тебя да»), тогда Ханбин просунул между ними руку, лишь слегка согнув локоть, потому что на этот раз они стояли друг от друга подальше, и ударил его, — это определённо было похоже на удар. Стоя здесь, среди яркого света, пока продюсеры внизу возятся со звуком, а кто-то подходит, чтобы помочь им перепроверить наушники, Чжан Хао всё ещё чувствует боль от этого удара: — Приятно познакомиться с тобой по-настоящему. Я Сон Ханбин. — Нервничаешь? Ханбин наклоняется, чтобы они оказались плечом к плечу. Чжан Хао опускает глаза, боясь, что им сделают выговор за то, что они сдвинулись с места, но продюсеры заняты перестановкой трейни с двумя звёздами из-за чего-то, связанного с уравновешиванием их роста. Он, с трудом сглатывая, снова кивает. — Это огромное давление. — Хён, ты правда хорошо справлялся на репетициях. И это тоже в новинку. Хён. Хотя, возможно, это был меньший шок по сравнению со всем остальным. Чжан Хао не возражает против того, что он старше, — за последний год у него было много практики в YUEHUA, и он, видимо, собрал вокруг себя толпу трейни помоложе. Когда он, в двадцать один год, пришёл в компанию, он знал, что он старше, — возможно, слишком стар, чтобы на тот момент быть трейни, — но встреча с некоторыми другими парнями в компании действительно заставила его почувствовать, что он переживает кризис средних лет. — Хён? Чжан Хао осознаёт, что отключился, и снова переключает своё внимание на Ханбина. — Ты нервничаешь? Ханбин одаривает его застенчивой улыбкой. — Моё сердце сейчас так бешено колотится. — Если ты облажаешься, я притворюсь, что тоже облажался, — предлагает Чжан Хао. Ханбин смеётся, возвращаясь на своё место на другой стороне круга, когда продюсеры снова начинают подниматься. — Хён всегда такой надёжный. Я поддержу тебя. Чжан Хао хочет, чтобы Ханбин поддержал его, и точка. Но эти мысли — он быстро заталкивает их в невыразимые глубины своего мозга. Несправедливо с его стороны так думать и привязывать Ханбина к его собственным ожиданиям и неуправляемым желаниям, — он итак уже чувствует себя немного виноватым за то, что не упомянул об их прошлой первой встрече, словно он от него что-то скрывает. Однако, какая-то его часть мелочна и эгоистична, Чжан хочет сохранить для себя эту версию Ханбина. И часть его думает, что Бин не заслуживает того, чтобы знать его таким, каким он себя помнит. Песня гремит из динамиков. Тело Чжан Хао двигается. Удовольствие от выступления на сцене — это то, чего Чжан Хао никогда не испытывал. Он и раньше выступал на сцене — на маленьких, наспех сделанных платформах во время школьных фестивалей, даже в большом актовом зале во время выпускного из университета, — но ничего такого. Чжан Хао никогда не чувствовал подобное. Это не совсем та свобода, которую он себе представлял. Камеры кажутся одновременно угнетающими и привлекательными, микрофон неудобно впивается в щёку, а приёмник сползает сзади по брюкам (они всё ещё слишком велики, несмотря на отважные попытки стилиста булавками закрепить их на бёдрах), а чтобы внести поправки во время съёмки, происходят постоянные остановки и старты, которые могут раздражать. Но в небольшие, яркие моменты, во время которых он просто может петь и танцевать — именно тогда он чувствует, что способен летать. И Чжан Хао любит находиться рядом с другими людьми, которым это нравится так же сильно, как и ему. Во время звёздной оценки он был слишком сосредоточен исключительно на Ханбине, но здесь имеется много других стажёров, достойных его внимания, похвалы, соперничества: такой надёжный, но не властолюбивый Кейта, читающий рэп как боженька; улыбающийся всем и каждому Мэттью, который поёт так, словно он был рожден для этого; весёлый и вызывающий улыбку у Чжан Хао, даже когда тому плохо, Харуто, который отрывается на сцене на полную катушку; каждый раз удивляющий его, когда Хао заходит в комнату, Хуи, голос которого — тот, о котором он мечтает. BOYS PLANET — непростое дело. Чжан Хао никогда не думал, что будет легко. Но он никак не ожидал, что будет так тяжело. Изматывающие тренировки усугубляются постоянной необходимостью быть перед камерой, беспокойством о том, какие отрывки попадут в эфир, а какие нет, тревожностью о том, правда ли достаточно тех коротких моментов в комнате для интервью, чтобы Звёздных Создателей привлёк их голос, их точка зрения — и, что более важно, привлечет ли это редакторов MNET, которые отвечают за то, считается ли это достойным для попадания в эфир. В те редкие моменты, когда Чжан Хао видит улыбающееся круглощёкое лицо Ханбина в другом конце комнаты или поднимающегося по лестнице в общежитии, то радуется, что он больше не тот нерешительный, настороженный подросток, которым когда-то был. Трудности взросления и суровые университетские испытания практически вынудили его искоренить эту часть себя. И он благодарен за это, потому что Чжан Хао с больным горлом, попавший в водоворот неопределённости, неспособный представить себя танцующим в подпольной студии с пятьюдесятью людьми, не говоря уже о съёмках на камеру перед пятью тысячами, никогда бы здесь не выжил. Чжан Хао добровольно становится лидером. Он делает всё, что в его силах, но чувствует: этого недостаточно. Куанджуи заверяет его, что это не так — и он благодарен своему другу, если не сказать, что верит. Он чувствует, что должен нести это бремя в одиночку. Хао проходит прослушивание для убийственной части и не получает её, но получает кое-что другое: первое место и дополнительные голоса. Может быть, сейчас этого достаточно. Он, сидя в желанном кругу мягких кресел и сияющих огней, наблюдает с высоты, как Ханбин и Мэттью во время объявления P01 стоят рядом друг с другом, — на их взаимные улыбки, на их проникновенные речи. Это тоже продвижение, и все 98 из них знают, как важно цепляться за любой шанс. Чжан Хао испытывает укол зависти, конечно, из-за их мест, но если быть честным с самим собой, — а он, вопреки здравому смыслу, всегда честен, — зависть выходит за рамки выживания и популярности. Он завидует их связи, воспоминаниям, которые они оба должны разделять, чтобы быть такими близкими. И Чжан Хао впервые в своей жизни задаётся вопросом, правильный ли он сделал в те годы выбор. Что, если бы он остался? Этот момент слабости быстро проходит. Слишком многое нужно сделать — и здесь нет места для сожалений. Особенно, когда перед ним Ханбин, особенно, когда он указывает на нотный лист между ними, изгибая губы, чтобы выделить слоги, выжидающе глядя на него ободряющим взглядом, который, как опасается Чжан Хао, каким-то образом разобьёт ему сердце. Он сглатывает и напевает две строчки в ответ. — Ты звучишь, как кореец, — Бин подталкивает его локтем. — Правда? — поддразнивает Чжан Хао, позволяя своей кокетливой стороне выйти наружу. Его уровень комфорта с Ханбином мог бы быть настораживающим, если бы не знал, что влюбился в него три года назад. И это даже было бы не так ужасно, если бы Хан, казалось, не был бы склонен подпитываться этим при каждом удобном случае. — Ты просто так хорош во всём, хён, — поддразнивает Ханбин в ответ. Чжан Хао чувствует, как краснеют кончики его ушей. Но в нём слишком много гордости, чтобы сдать назад. — Тогда отдай мне свою убийственную часть, — он надувает губы. — Хвитэк-хён, — Бин зовёт их старшего лидера, который сидит на ступеньку ниже. — Чжан Хао хочет попытаться ещё раз для убийственной части. Хвитэк вскидывает голову, широко раскрыв глаза. — Ха? Правда? Чжан Хао протягивает руку, чтобы прикрыть ему рот, прежде чем тот успеет сказать ещё что-нибудь. Он пытается не обращать внимания на дрожь, которая пробегает по его спине от этого прикосновения. — Нет, не совсем. Ханбин просто несёт чушь. — Хэй, — с добродушным упрёком произносит Хвитэк, — сфокусируйся, чуть позже у нас будет оценка. До конца дня ладонь Чжан Хао остаётся тёплой от прикосновения к губам Ханбина. Он должен быть счастлив. Они получили отличные отзывы от Звёздных Наставников. Его сомнения насчёт Гонука были совершенно безосновательны, — все четверо из них талантливы и, похоже, хорошо справляются со своими частями. Чжан Хао должен быть счастлив, даже восторжен, — у них хорошие шансы на победу, — но что-то совсем не так. Список ментальных правил Чжан Хао с годами только увеличивался. И, по крайней мере, в теории спады не были тем, что он допускал. Он знал: они могут случиться с кем угодно, — даже с ним, — но ему всегда удавалось преодолеть их с помощью грубой силы. И они стали появляться реже по мере того, как он дисциплинировал себя в своей практике. Но, прислонившись к стене большой комнаты, в которой они практиковались, — стажёров было слишком много, чтобы выделить им отдельные студии, — Чжан Хао чувствует, как его захлёстывает волна отчаяния. И абсолютный отказ признавать этот провал только усиливает его. Он опирается рукой о колено, едва сдерживая вздох. — О чём ты думаешь? — А? — он оглядывается. Подошёл Ханбин и сел рядом с ним. Чёлка из-за пота прилипала ко лбу. Чжан Хао борется с желанием протянуть руку и убрать её в сторону. Их взаимодействие в эти дни, ну, уже опасно граничили переступить черту дозволенного. И он не хотел быть тем, кто пересечёт эту расплывчатую, вечно движущуюся линию. — О чём ты думаешь? Чжан Хао делает глубокий вдох, почти задыхаяясь. Сколько раз за эти годы он жалел, что не может услышать эти слова? Сколько раз он спрашивал себя об этом в самые уязвимые моменты? Как несправедливо, как трагично, что Ханбин никогда не узнает, что это для него значит. — Всё в порядке? Он слегка качает головой, опасаясь, что что-то ещё заставит его разрыдаться. Всё в этот момент сливается воедино — его разочарование в себе, отсутствие прогресса, его неспособность внести свой вклад в эту команду; а также то, что вот так ежедневно находится рядом с Ханбином божественная, но и самая ужасная форма благословения. Но как ему об этом сказать? Как ему скрывать эту часть себя, когда Бин всегда может распознать его настоящего за считанные секунды? — Я просто– у меня нет никаких идей, — Чжан Хао чувствует, как у него дрожит подбородок. Хао ненавидит это. Он сердито смахивает слёзы в уголках глаз. — Я просто чувствую, что не в состоянии делать всё, что в моих силах, — мои мысли продолжают блокироваться. Тобой. Чжан Хао, возможно, почувствовал бы себя неловко из-за того, что вот так выплёскивает своё разочарование и неспособность держать себя в руках на Ханбина, да ещё и публично, но Бин, как и в их первую встречу, имеет сверхъестественную способность заставлять Хао чувствовать себя так, словно тот находится в пузыре. Как будто он целиком и полностью погружен в диалог, когда разговаривает с Чжан Хао. — Ты правда важен для этой команды, хён, — успокаивает его Ханбин, — я не знаю, замечаешь ли ты это, но без тебя у нас действительно был бы полнейший бардак. Абсурдность этого заявления почти заставляет его рассмеяться. Если бы только его нос не был так заложен из-за непрекращающегося плача. — Неправда, — его губы выпячиваются в недовольной позе. — Правда, — настаивает Ханбин, — эта команда — я захотел присоединиться к ней, потому что ты был здесь. Потому что ты такой потрясающий музыкант, хён. Я не хотел упускать свой шанс побыть с тобой на сцене. — Правда? — мозг Хао цепляется за эту маленькую деталь, — ты не хотел быть в 'TOMBOY'? Ханбин колеблется, — возможно, впервые с тех самых пор, что он его знает. Не в той милой, застенчивой манере, в которой он иногда себя исправляет, когда чувствует, что неправильно выразился. По правде говоря, на его лице промелькнуло беспокойство и удивление, которые Чжан Хао бы упустил, если бы не смотрел на него так пристально, намного пристальнее. — Ах– я, да, я хотел выступить с 'TOMBOY'. Но было бы ещё лучше, если бы ты тоже выбрал её. Чжан Хао поджимает губы. — Скажи мне правду, Сон Ханбин. Ты к 'TOMBOY' присоединился из-за меня или нет? Губы Ханбина изгибаются в застенчивой улыбке. Он кивает. — Я– я говорил тебе уже раньше, верно? Я хочу выступить с хёном. И это так глупо, по-дурацки, безрассудно, вопреки всякому здравому смыслу и любому чувству самосохранения, заставляет Чжан Хао чувствовать себя лучше. — Давай же, — Ханбин встаёт прежде, чем тот успевает ответить. Чжан Хао следует за ним. — Что? — Давай придумаем идею вместе, — предлагает Ханбин, слегка кивая, — его милая упрашивающая привычка. И когда он делает это, когда он заставляет его чувствовать себя таким особенным и заветным, как Чжан Хао может сказать «нет»? Стафф спрашивает его об этом во время интервью в конце рабочего дня. Чжан Хао подготовился, — ему ни на секунду нельзя забывать, что каждое их движение записывается. Он широко раскрывает глаза и искренним голосом говорит о том, как он благодарен Ханбину за его помощь, насколько лучше он себя сейчас чувствует и насколько уверен в их выступлении. Чжан Хао знает: он убедителен, но это всё равно утомляет. Он быстро умывается, когда возвращается в общежитие, но когда он заходит в их общую комнату с Ханбином и Хвитэком, то там пусто. Они вернулись раньше него; сегодня вечером он был одним из последних, кто покинул студию. Он ловит Куанджуя в коридоре. — Чжан Хао, — Луи обнимает его за плечи. Он нежно покачивается в объятиях своего друга. — Где ты весь день был? Я скучал по тебе. — Почему ты думаешь обо мне? Разве тебе не нужно практиковаться? Куан качает головой. — Это так несправедливо; у тебя больше нет на меня времени. Чжан Хао запрокидывает голову и смеётся. — Тебе действительно не идёт быть навязчивым. Луи, посмеиваясь, отпускает его. — Возвращайся в нашу комнату. У Кюбина есть закуски. Чжан Хао качает головой. — Ты не видел Хвитэк-хёна? Или Ханбина? Его друг приподнимает брови, — указывая на то, что хитрая попытка Чжан Хао не осталась незамеченной. — По правде говоря, я услышал, что у Ханбина были трудные времена. — Что? Он отшатывается назад. — Я его не видел, но только что слышал, как другие парни об этом говорили. — Где он? — спросил он. — Я думал, он вернулся в твою комнату. Однако, в их комнате есть камеры. В общежитиях имеется всего несколько слепых зон, — очевидно, одна из них — ванные комнаты, но вечером они слишком переполнены, так как все моются и готовятся ко сну. Чжан Хао немедленно направляется в прачечную. Он заходит, и на секунду ему кажется, что там пусто. Может быть, вместо этого Ханбин правда пошёл в ванную, но потом он видит смотрящие на него из угла широко раскрытые глаза, Ханбин сидит, прислонившись коленями к стене рядом с одним из тренажеров. — Ох, — у Чжан Хао перехватывает дыхание, и он ничего не может с собой поделать. Хао никогда раньше не видел Бина таким. — Ох, — эхом отзывается Ханбин, словно у него тоже невольно перехватило дыхание. А потом он выплёскивает слёзы. Чжан Хао подбегает, не обращая внимания на прохладную плитку, касающуюся его босых ног, и на то, что его пижама испачкается из-за пыльного угла. Всё, что его волнует, — это Ханбин и то, что ему необходимо. Он кладёт руку на плечо Сона, притягивая его голову так, чтобы она прислонилась к нему. Ханбин поворачивается, прижимаясь к Чжан Хао, пока тот дрожит от тяжёлого дыхания. — Что случилось, Ханбин? — спрашивает он, но когда становится ясно, что Ханбин не в состоянии ответить должным образом, Хао проводит вверх-вниз по руке, по бокам, издавая тихие, нежные, воркующие звуки, которые всегда делала его мама, когда он подрос, — всё в порядке. У тебя сейчас тяжёлые времена. Просто выплесни всё это наружу. Они так и сидят, и единственным звуком вокруг них является ритмичный шум одной из машин, пока плач Ханбина медленно не стихает. В конце концов, последний всхлип, и Сон поднимает голову. Чжан Хао протягивает руку, которая обхватывает его, чтобы вытереть влагу с его щёк. Он снова воркует. — О боже, дорогой, ох, дорогой. Всё в порядке. Кажется, сейчас Ханбин, когда может видеть лицо Чжан Хао, он приходит в себя, — словно впервые осознаёт, что он не один. Он отстраняется, и Чжан Хао испытывает острую боль из-за того, что теряет его вес на себе. Но Хао отпускает Бина. — Прости, хён, — Ханбин вытирает оставшиеся слёзы, — я так хорошо справлялся с тем, чтобы держать себя в руках, а потом зашёл ты. — Ханбин, ты сидишь на полу в прачечной, — беззлобно говорит Чжан Хао, — тебе необязательно держать себя в руках. Ханбин делает глубокий вдох, шмыгая носом. — Я знаю. — Ты знаешь? — Я знаю, — повторяет Сон. Чжан Хао даёт ему время, — потому что это то, чего бы хотел он сам. Быть одарённым благословением, которое он не позволил бы себе, если бы они поменялись ролями. Чжан Хао прислоняется к плечу Ханбина, прижимаясь боком друг к другу, чтобы было тепло, — здесь всегда тепло. Он просто хочет быть здесь ради него. — Я не хочу звучать неблагодарно, — наконец-то говорит Ханбин. — Ты можешь сказать мне что угодно. — Иногда я ненавижу быть первым. — Это не звучит неблагодарно. — Звучит, — опровергает Ханбин, — я так сильно этого хочу, но– что если я не смогу оправдать это? Что если я всех подведу? У Чжан Хао есть выбор. Он может предложить добрые банальности — те слова, которые люди должны сказать в данной ситуации, которые люди ожидают. Ободряющие, нежные и граничащие с потворством, которые могут заставить почувствовать себя лучше, но не предложить ничего настоящего. Или он может высказывать то, о чём думает, подарить словам зубы, которые действительно вонзятся в плоть и оставят след. Чжан Хао знает, чего бы он хотел. — Кого волнует, если ты всех подведешь? — он спрашивает об этом мягко, ласково, словно это благословение. Хао чувствует, как Бин к нему слегка прижимается, но не отстраняется. — Ты можешь быть только самим собой– и я знаю это ощущение, будто каждое мгновение, каждую секунду, что мы здесь находимся, мы должны притворяться. Но действительно ли это стоит того, чтобы потерять себя прошлого? Ты действительно думаешь, что это всё заставит всех полюбить тебя? Неужели настоящий Сон Ханбин настолько не заслуживает любви? Я так не думаю. Я думаю: Ханбин, которого я вижу каждый день и который изо всех сил старается стать лучше, более чем заслуживает любви. Ханбин снова вздрагивает рядом с ним. Но Чжан Хао чересчур труслив, чтобы посмотреть на него сверху вниз. Потому что он знает: его слова разрушают между ними эту воображаемую, невидимую, насмешливую грань. — Я думаю, тебя более чем достаточно, Ханбин. Прерывистый вдох. А затем рука ложится ему на подбородок, это почти заставляет Чжан Хао подпрыгнуть. Он позволяет Бину повернуть ему голову, сердце застревает в горле, Хао в ужасе от того, что видит, но на данный момент он не в силах ни в чём ему отказать. — Посмотри на меня, хён. Чжан Хао смотрит. Глаза и нос Ханбина покраснели, — на самом деле, всё в нём слегка покраснело, но Хао не может сказать: из-за его слов-признания или из-за того, что он только что плакал. В глазах Ханбина лихорадочный блеск, он пылает ярче обычного света, что позади него. Это мольба и упрашивание, он просит Чжан Хао обнажиться перед ним. — Я думаю, что ты заслуживаешь любви просто за то, что ты есть. — От тебя? Кажется, Ханбин хочет всего и сразу. И Чжан Хао бессилен сопротивляться всему, о чём Бин когда-либо просил. Однако, его сердце билось слишком глубоко в горле, чтобы он мог подобрать нужные слова, поэтому он просто кивает. Но этого достаточно — для них обоих. Ханбин крепче сжимает подбородок Чжан Хао и наклоняется вперёд, так что их губы встречаются неуклюже, изумлённо, возбуждённо. Чжан Хао уже целовался, его целовали раньше. Но не так, как сейчас. Не тот единственный парень, о котором он многие годы не мог переставать думать. Потому что, естественно, он не мог забыть Ханбина даже после того, как ушёл. Конечно, он так бесконечно и так самозабвенно думал о нём, что воспоминание о той ночи больше было похоже на лихорадочный сон, чем-то отдалённо напоминающее реальность его обучения и жизни, сильно бледнеющей на фоне одного волнительного мгновения с парнем рядом с кулером для воды. Настолько, что Чжан Хао в своём университете записался на танцевальные курсы, несмотря на то, что специализировался на классической музыке. Настолько, что учился танцевать вакинг, потому что Хао слишком поздно узнал о том, что именно этим Ханбин занимался в той подвальной студии. Настолько, что он влюбился в Ханбина с того самого момента, как тот вышел на сцену для прохождения теста на Звёздный Уровень. Они, оба тяжело дыша, отстраняются друг от друга, несмотря на то, что не сделали ничего, кроме как взаимно прижались губами. Чжан Хао снова наклоняется, — борясь с желанием прижать Ханбина к себе, хотя, кажется, младший не испытывает никаких угрызений совести, потому что Хао ощущает на своём затылке руку, прижимающую его ближе. Он не знает, чьи губы разомкнулись первыми, но позже снова чувствует на своей нижней губе мягкий отпечаток языка Бина, и это возвращает его ко рту Сона, дабы сделать то же самое и с ним, подходя всё ближе и ближе, смыкая их губы всё крепче и крепче. Чжан Хао позволяет Бину всё, что угодно, всё, чего он захочет. В конце концов, они снова разъединяются. Сердце Чжан Хао бешено колотится в груди, словно полость между рёбрами слишком мала, чтобы вместить всю его ярую преданность, как будто Ханбин — какой-то святой, чьё смертное тело Хао не в состоянии постичь в полной мере. Но грудь Ханбина также быстро поднимается и опускается, и Чжан Хао кажется, будто он почти что чувствует биение его сердца там, где их грудные клетки плотно прижимаются друг к другу. — Хён, мне кажется, я был влюблён в тебя с тех самых пор, как ты ушёл от меня, — Ханбин слегка задыхается. Чжан Хао винит в своём возникшем замешательстве исключительно их поцелуй, с другой стороны, признание Сона оставляет у него ощущение, словно он одновременно и плывет, и падает. — Ушёл от тебя? — Я просил тебя остаться, помнишь? Чжан Хао отстраняется, почти рефлекторно дёргаясь назад. Но не слишком далеко, недостаточно далеко, чтобы он мог ясно мыслить. — Что? — Ты остался ровно настолько, чтобы увидеть, как я танцую. Но потом я никогда тебя больше не видел. Чжан Хао настолько ошеломлён, настолько потрясён до глубины души, что ему требуется мгновение на обретение дара речи. — Ты помнишь. Брови Ханбина хмурятся. — Ты помнишь? — Конечно, я помню. Возможно, он говорит это более яростно, чем следовало бы. Но это чувство: «наконец-то», наконец-то, та его часть, та его единственная часть, которую он всё это время сдерживал и которую Ханбин не получил аккуратно положенной на ладонь, была освобождена. — Я думал, ты не помнишь. Ты никогда ничего не говорил– я думал, что единственный такой. — Ты никогда ничего не говорил, — Чжан Хао знает, что у него жалобный тон. Но он чувствует, что заслуживает этого хотя бы на чуть-чуть. — Ты подошёл ко мне со своей очаровательной улыбкой и представился так, словно мы никогда раньше не встречались. — Я ждал, что ты скажешь что-нибудь во время Звёздной Оценки. Но когда ты этого не сделал, я решил, что так будет лучше. — Бог мой, — стонет он. Всё его тело заваливается набок, обмякая от облегчения. Ханбин хихикает, обнимая Чжан Хао одной рукой и снова притягивая его поближе. Они вдвоём сидят в тишине, — восторженные из-за всех сегодняшних вечерних откровений. — Спасибо, хён. — Я не хочу, чтобы ты благодарил меня за это. — Мне всё равно, я, в любом случае, собираюсь это сделать. — Ханбин, я серьёзно. Я сказал тебе правду, потому что захотел; я люблю– — Хао немного задыхается, он не совсем привык признавать это вслух, — тебя, и это не потому, что я хочу, чтобы ты был благодарен. Ханбин хихикает. — Отлично, — он замолкает, словно раздумывает, — тогда спасибо, что вернулся.