История слезам не верит

Был в нем какой-то надлом, болезненный надрыв, похожий на незаживающую рану. Что-то вроде скрытой глубоко внутри души темной истории из далекого прошлого, о которой нечасто вспоминаешь, но когда она все-таки приходит на ум — настроение оказывается бесповоротно испорченным на долгие, долгие часы. Вот и сейчас Сеченов сидел за рабочим столом, невидящим взглядом изучая кем-то услужливо подтолкнутые поближе бумаги, а в уме его звенела одна-единственная мысль: «Господи, какой же я идиот». Сеченов не был верующим человеком и к религии в своей жизни не прикасался ни разу, однако в момент эмоционального взрыва вот это безнадежное «Господи» вырвалось из него само по себе, будто занимая изначально принадлежавшее ему место. Как будто ничего другого сказать в этой ситуации нельзя было, и только спрятавшееся в небесах божество способно быть Диме судьей. Тем временем беспокойный ум Сеченова старательно продолжал подбрасывать картинку за картинкой: вот он держит в руках коченеющее тело Катерины Нечаевой, вынужденный за считанные секунды принять решение о переносе ее едва угаснувшего разума в нейрополимер; вот он смотрит на неподвижную черную каплю — всё, что осталось от Харитона Захарова, его верного друга и вдохновенного сподвижника; вот он стоит подле операционного стола, на котором лежит скованный ремнями Сергей Нечаев, едва переживший недавний деструктивный приступ агрессии. В жизни Сеченова было много дерьмовых ситуаций: постепенно угасание от старости отца и матери, две мировые войны, Коричневая чума, его же стараниями выпущенная в мир, недвусмысленные угрозы от партии и уже оформленный на его имя приказ о ссылке — но ни одна из них не сравнится с тем пониманием собственной ничтожности, когда видишь умирающего на твоих руках человека, который в последние мгновения жизни даже не вспомнит о тебе. Он — весь твой мир, твоя путеводная звезда в темном небе, а ты для него — очередной незнакомец на тропе жизни, ведь он не помнит тебя, не знает, кто ты и кем был для него когда-то. Сеченов запрокинул голову и медленно сполз вниз по спинке стула. Он ненавидел свое тело за недостойное мужчины желание поддаться эмоциям и заплакать от бессилия. Ты спас его — но какой ценой? Стоила ли эта пучина отчаяния, в которую ты погружаешься каждый вечер, возможности снова увидеть его живым и, может быть, даже счастливым? «Да, стоило», — твердо ответил себе Сеченов. Он знал, что даже мимолетное проявление неуверенности наполнит его сомнениями. Он должен быть спокойным и непоколебимым, показывая миру и людям только то, что им нужно было видеть. Ни слез, ни метаний загнанного в угол зверя, ни полных горечи ссор с тем, кого раньше искренне называл братом, — лишь силу и стальную волю. Дни, когда он мог остановиться или сменить курс, давно остались позади. Теперь ему оставался только путь вперед. До смерти или победного конца.