Солнце душу согревало

— Чур я погасну только после солнца! — говорил он постоянно. Учился хорошо, вывозил все контрольные и зачеты. Пятерки всегда красовались в его дневнике. Учителя никогда его не ругали, лишь причитали. Говорили ему постоянно: «Не екшайся ты с Ромкой, испортит он тебя». Они на такие реплики получали от меня осуждающий взгляд и хмурого Антона. Но любимчиком он все равно у всех оставался. Никогда не прогуливал, всегда домашку скучную делал. Одноклассники тоже вниманием его не обделяли. Что-то спросят, где-то с ним посмеются, поболтают, в столовку позовут. Но он всегда меня выбирал. И мне, честно сказать, всегда льстило. Книги свои заумные постоянно читает. А когда я его ботаном называю, отвечает мне едко, с ухмылочкой: «Ой Ром, это ты просто слишком глупый». На что я его улыбку копирую и затеваю шуточную драку. Один раз, даже почитать мне решился, но я быстро выбил эту затею из его головы своими постоянными комментариями и зевками. Рисует хорошо. И это ещё мягко сказано. Пейзажи изображает красочными, при том без красок. Портреты такими точными рисует, иногда кажется, что за тобой изображение это наблюдает. Правда, скрывает это ото всех, но я то особенный, мне можно. Ещё в тетрадке можно всякие каракули увидеть, которые не каракули совсем. Там цветочки, реалистичные такие, что прям сейчас бери, и срывай. Тут фонарики какие-то, Антон говорит, что увидел их по телевизору. Пытается на гитаре играть, пусть даже не получается совсем, он все равно не сдается. У меня уроки всегда просит и с усердием аккорды сложные учит. Бяха Антона тоже обожает. Говорит, мол, ровный парень, Ром, клевый, интеллигент. Да и не врет он совсем. Тоха в нашу компашку влился практически сразу же. Постоянно с нами где-то шляется, что-то рассказывает. Кажется, единственный, кто над тупыми шутками Бяши угорает. В нашей команде вольтрона он, видимо, за троих идет. И, родителям, кстати, не перечит, слушается их и помогать старается. То в доме уберется, то посуду помоет, то с сестрой посидит. Прилежный сын, в общем-то. И как он все успевает. А Олька для него бесценна. Он души в ней не чает. Постоянно играется с ней, сидит, видики смотрит и в приставку играет, а после от мамы слышит про кинескоп и смеется про себя, давно зная, что ничего он посадить не сможет играми своими. Рисует ей динозавриков всяких. Красивых, которые потом девочка на стены возле кровати вешает и имена им дает. Короче, сестренку оберегает по хлеще, чем себя самого. Любит ее очень, и все для нее сделает. Так и я его полюбил. Всем сердцем, кажется. Все в груди постоянно трепещет, когда он мне улыбается, а я моментом пользуюсь и лицо его бледное разглядываю. Ресницы его, которые в тон волосам, белые-белые, словно на них снежинки попадали и слиплись. А волосы у него как снег. Его если в сугроб опрокинешь, вряд ли различишь. Они ещё и мягкие, к тому же. Пусть торчат всегда в разные стороны и выглядят, как солома, все равно мягкие и приятные. Не могу удержаться от соблазна потрепать их и ещё больше разлохматить. И что в глазах его зеленых утонуть можно. Нет, не утонуть, заблудиться. Словно как в нашем лесу. Забредешь слишком далеко, уже не выберешься. А вот я, кажется, и сгину там, между елей в лесу его глаз. Собственно, не сразу я принял то, что Антоша нравится мне не по обычному сильно и красочно. Знаете, я бы описал это чувство осознания, словно кроваво-красная роза выросла у тебя в животе и уперлась своими острыми шипами в стенки желудка. Это больно, страшно. Первая моя мысль была о том, а что же подумают другие. Я что ли педик получается? Голубой? Но со временем, я начал понимать, что, видимо, Антон единственный случай в моей жизни. И вряд ли такой ещё будет. Но от чувств своих не отрекался. Мне нравилось, что в низу живота все скручивается, когда я случайно плечом его касаюсь, или когда по голове глажу, или когда он улыбается мне ярко-ярко, или когда.. ладно, это может затянутся на долго. Любил я этого паренька до потери пульса. Своей любовью я его и убил. — Чур я погасну только после солнца! — говорил он постоянно. Но не знал, что солнце уже давно сгорело.