Солнце в твоей голове

Дым чужой сигареты опаляет открытые участи кожи, въедается в слизистую, забирается под ногти. Он выжигает всё живое, что было до этого в организме, заменяет ощущение теплоты собственного тела едкой смолью. Веки будто примагничены друг к другу, поэтому разглядеть, какие именно сигареты курит человек в нескольких метрах не получается. Точно, какие-то дорогие.  Катя не курит такие сигареты. Она вообще при Серёже не курит. Отходит в сторону и сдержано достает марку отечественных, которые не жалко и выронить в мокрую грязную траву. Склоняет голову и хмурит точеные брови у вспыхнувшего рыжего огня в ладонях. А потом оборачивается на оклик. — Катя!  Тише-тише, солдат. Сиплое мужское эхо разлетается вокруг. Врезается прямо в душу, что всё тело сводит судорогой. Слова звучат так же громко, как и шаги, сопровождающиеся скрипом пола, отчаянный механический писк неизвестного происхождения, и чужое болезненное мычание, которое отдаёт в голову вибрацией. А, нет, это не чужое мычание. Это его. Ничего, скоро пройдёт. Впереди Катя тушит ботинком кривой изуродованный окурок.  — Не спится, Серёж?  Её волосы окольцованы солнцем. Оно высвечивает карие пряди в совсем янтарный цвет. Сергей жмурится, пытаясь разглядеть во влажном пространстве её силуэт.  — Ты опять куришь? — Курю. Мне девять лет поесть и то нормально не давали, а теперь можно даже такое. Балетный похлеще любого фронта. Ты знаешь.  — Знаю, но шеф не одобряет. Сквозь тень на лице удаётся разглядеть, как она улыбается.  — А ты сбегай, пожалуйся. До Казахстана за месяца три, может, и добежишь.  Она игриво подмигивает и в то же время, с каким-то безразличием пожимает плечами. Будто ей правда без разницы. Сергей чувствует, как утренняя роса вместе с болотистой грязью из земли просачивается сквозь обувь. Становится не просто холодно — ноги леденеют, по коже рассыпаются мурашки. — Никому не скажу, Катюш.  Не скажет, потому что не сможет. Во рту какие-то трубки мешают говорить. Они царапают горло и заставляют желудок сворачиваться во рвотном позыве. Сергей не чувствует земли на самом деле. Он чувствует только свое тяжелое, как у усталой собаки, дыхание, плотно слипшиеся веки и поток ветра, который уносит сигаретную вонь, когда кто-то открывает форточку.  Но это всё становится не важно, когда Катя грациозно переставляет одну ногу за другой по бревну — единственному сухому месту на всю болотную площадь, и спрыгивает с конца.  — Солнце сегодня очень красивое, — говорит она, поворачивая лицо к вечерним лучам.  — Зайдёт же скоро, и будет совсем холодно. Пошли, — отвечает Сергей и ловит следом ее прищуренный вопрошающий взгляд.  — Куда?  Вопрос на какое-то время остаётся висеть у виска необработанным сигналом. Невозможно отвечать, когда Катя смотрит вот так: будто сквозь, а будто прямо в душу. Сергей никогда не был человеком духовным, сравниваемым предметное с метафорическим, но под направленной на него парой медных камушков ему приходится сдаться и отвести глаза. Вопрос «куда?» наконец, настигает осознание, но Сергей всё равно не понимает его суть. — Как куда? Кать, замерзнешь же! Ну в самом деле. Хочется добавить про «отсыпаться и ждать указаний» но он решает этого не делать. Они оба знают, что их ждёт, и говорить об этом лишний раз не хочется. Временная пружинистая койка под хлипким брезентом на базе дождётся двух солдат и без лишних упоминаний.   Но Катя об этом, кажется, не думает. Она смотрит куда-то вдаль. — Нет, куда солнце зайдёт? — Не понял. — Шесть утра, куда ему заходить-то? Это восход.  — Что? Какой ещё восход?  — Полимерный расширитель «Восход» в твоей голове. Сережа, проснись.  Зрачки тут же сужаются, когда в них бьет белым, не присущим природе светом, который к тому же вызывает огромное сожаление о том, что глаза всё-таки получилось открыть. На подоконнике пепельница, изнутри которой ещё тлеет, скорее всего, та самая сигарета, вызвавшая перегруз и без неё накаленных по неизвестной причине чувств. У окна стоит Сеченов. Он поворачивается на внезапный звук шуршащей простыни. Первое, чего хочется Сергею — это прочистить горло и окунуться головой в холодную, а лучшее — ледяную воду. Изнутри невыносимо раздирает режущей болью, будто собственная черепная коробка только что треснула и её раздробило на мелкие осколки, которые вонзились в мозг, уши, глаза.  — Там была она, я видел... — Кого ты видел, мальчик мой? Сергей хотел сказать кого, но так резко прозвучавший голос Дмитрия Сергеевича действует странным образом, заставляя напрочь забыть всё, что он видел во сне. Боль тоже отступает, оставляя за собой лишь гудящий звон в ушах и мелкую дрожь, которая окутывает целиком, задевая каждый сантиметр тела. П-3 тут же обмякает всем телом и облизывает сухие губы.  — Никого. Не знаю.  Сердце колотится так, будто вот-вот пробьет грудную клетку, и Сергею кажется, что он куда-то бежал, а не продавливал полу больничную кровать неведомое количество часов.  — Не волнуйся. Твои показатели в норме, восстановление идёт по плану. Такое будет случаться ещё какое-то время, но имей в виду, ничего страшнее панической атаки с тобой случится не может. Не то, чтобы панические атаки были чем-то безобидным, но Дмитрий Сергеевич описывал всё так, что можно было с легкостью поверить вообще в любую чушь из его уст. Сергей мотнул головой, так же быстро отогнав эти мысли прочь. Шеф чушь не говорит. Сказал, что всё в норме — значит так и есть.  Но почему так паршиво? Почему так пусто? К Сергею протягивается рука со стаканом воды, и он поднимает глаза на шефа. От того веет иллюзорным теплом, а весь его внешний вид будто специально направлен на то, чтобы вызвать ощущение привычной безопасности. Ведь сколько бы раз шеф не приходил, всегда выглядит одинаково. Спокойно и рассудительно. По крайней мере, Сергею так кажется. Знает, что это всего лишь дорисовка его покалеченного сознания, но ничего не может с этим сделать.  — Дмитрий Сергеевич, обнимите меня, пожалуйста, — срывается со рта.  Сухо, хрипло, но Сергей даже не жалеет о сказанных словах. Что он в конечном итоге может потерять? Несуществующее расположение к себе? Мужественность? Профпригодность? Про последнюю даже думать смешно. Сергей и при отменном здоровье уступал в боевых навыках всему отряду. Это он знает из единственного отпечатавшегося в голове эпизода, который беспокойный мозг не дал забыть. В том эпизоде Сергей играет на гитаре какую-то песню и точно знает, что это буквально единственное, чего в отряде больше никто делать не умеет. Он хорошо помнит, как тогда, сидя у мирно потрескивающего костра, с каждым ударом по струнам чувствовал нарастающую мальчишечью самую что ни на есть гордость за себя. И пел что-то про то ли реки, то ли туманы, то ли про крутой берег. Не столь важно, про что он пел, ведь, по правде говоря, это скудное, неполноценное воспоминание Сергей бы с радостью выменял на любое другое. Толку от него было всё равно ноль — лица тех людей он не помнит, да и на гитаре по одной лишь мышечной памяти сыграть не получится. Но, к сожалению, у того, что позже Дмитрий Сергеевич назовет инцидентом в Болгарии, не было опции забрать с собой то, что действительно дорого. Дмитрий Сергеевич вот дорог. Так дорог, что любая из его эмоций, которые, к Сережиному несчастью, шеф проявляет очень сдержанно, откликается всё большим доверием внутри. Пугающая привязанность, которой окутан разум, не дает почувствовать себя полноценным, но это всё равно намного лучше, чем быть ограниченным своим сознанием, без возможности излить кому-то душу. Шеф его слушает, и Сергей, наверное, никогда не сможет выразить, насколько сильно он за это благодарен.  Он лишь шумно вдохнет сквозь стиснутые зубы и уткнется носом в чужую шею, когда почувствует, как чужие ладони коснуться плечей. Теплые ладони. Человеческие. Из плоти и крови.  Его собственная кровь приливает к лицу, к ушам, отдаёт пульсацией в пальцы и шею. Скатывается крупной каплей из носа на чужую белоснежную рубашку. Сергей хватается слишком поздно и в попытке утереть кровь тыльной стороной ладони лишь мажет её по лицу.  — Простите, я вас испачкал, — он отстраняется и тут же слышит спокойный тон в ответ. — П-3, я врач, мне крови бояться по профессии не положено. Ты меня случайно ни с кем не путаешь? А с кем? Людей, которых знает, а точнее, помнит Сергей, можно пересчитать по пальцам, и Дмитрий Сергеевич занимает без преувеличений важнейшую роль в его жизни.  Кажется, был кто-то ещё, но Сергей не помнит. Он пытался найти хоть какую-то зацепку, чтоб распутать клубок нетронутых осознанием, изувеченных нейронных связей — вспомнить, как тогда ставил пальцы на гитарный гриф, под каким углом зажимал струны, и как выглядели лица людей, окружающих его у костра. Но не получается.  Каждое живое касание к собственному телу отдаляет от возможности вспомнить хоть что-то. Воспоминания иллюзорны. Так приятно трогающие его чужие руки — нет. Сначала за ухом, заправляя заломленную от долгого лежания прядь нестриженых волос, потом по острой щетинистой линии челюсти оглаживая ее с нажимом. Но больше всего П-3 нравится, когда его гладят по голове. По-обычному, просто от лба до макушки. Так хорошо. Так безопасно.  Так он начинает чувствовать, что тоже живой. А ещё ему нравится наблюдать за предсказуемой реакцией своего тела. Это даёт ощущение контроля не только над ситуацией, но и над самим собой. Словно собираешь что-то по инструкции, а потом сверяешься и понимаешь, что всё работает. Хотя на самом деле Сергей ничего не контролирует — просто знает. Знает, что по спине пробегут мурашки, когда его невесомо коснуться за ухом. Знает, что из носа может пойти кровь от резкой перемены состояния. Знает, что дыхание сначала выровняется, когда чужие руки крепко обнимут, а потом снова собьется, когда те же руки опустятся ниже, ко внутренней части бёдер.  Сергей готов изо дня в день повторять одно и то же. Пить, есть, выполнять физические упражнения. Всё, лишь бы никогда больше не встречаться лицом к лицу с ощущением потери контроля над своим телом. То, что он предпочел бы забыть так же, как он забыл всю предыдущую жизнь — это чувство, возникающее в момент, когда внезапно обнаруживаешь себя задетым чьим-то огнестрелом, так не вовремя выстрелившим в бок. А потом лежишь безвольным куском мяса и гадаешь: получится встать или при первой же попытке из тебя тут же вытечет вся жизнь? Ещё более ужасно всё-таки знать, что вытечет, и оказаться перед кошмарной дилеммой: «А что теперь делать?». «А есть ли смысл вообще что-то делать?». А ещё Серёжа цепляется за любой вопрос, который ему задают, стараясь расслышать всё с первого раза. Каждое обращение к себе вытаскивает из беспокойных мыслей в реальный, осязаемый мир. Так, будто эти обращения лишний раз признают П-3 живым человеком. Человеком в сознании, способным говорить и мыслить, а не просто тяжёлым телом, подключенным к аппаратам, у которого ни воли, ни желаний. Он может ответить или хотя бы просто кивнуть. Даже если это и не вопрос вовсе, а, скажем, к примеру, утверждение: — Хороший мальчик, П-3.  Быть в своем теле, когда голову не разрывает от боли, а конечности чувствуются, как и положено, до кончиков пальцев, приятно. Ещё приятнее ощущать чужой язык, который проходится по ряду нижних зубов, и руку под резинкой трусов. Мыслей мало, и они все направлены в одну сторону, хоть и расплываются в итоге по мутному сознанию, как бумажный кораблик, который вот-вот да размокнет в воде. П-3 знает, что именно будет с ним дальше, и от этой предсказуемости становится совсем спокойно. Сначала станет жарко, потом влажно, потом слишком громко, а потом всё вспыхнет перед глазами короткой искрой, и он снова вернётся в бездыханную реальность, от которой обязательно захочется спрятаться в собственных воспоминаниях. Которых нет. Пока всё не повторится по новой.