te videre in inferno

      Промозглый октябрьский вечер уступал место не менее неприятной ночи. Холодный ветер, словно желая поддержать атмосферу мерзкой погоды и обычного, уже ставшего привычным, петербургского уныния, дул не настолько сильно, чтобы всякий, оказавшийся в его внимании, падал навзничь из-за очередного воздушного потока, но вполне достаточно для замерзания и резкого и безвозвратного ухудшения настроения. Рядом с безлюдным перекрестком на самой окраине культурной столицы России не было ничего. Здесь не растут деревья, кусты или даже цветы. На расстоянии километра во все четыре стороны раскинулось ничем не засаженное, всеми фермерами забытое и за даром никому не нужное поле. Приглядевшись повнимательней, можно было также заметить отсутствие каких-либо признаков животной жизни: сколько ни сиди и ни всматривайся в это дрянное поле, не увидишь ни мышей, ни сусликов, ни птиц. Через этот перекресток не проезжают машины, дети не катаются здесь на велосипедах и не ходят пешком, его не было на картах, и жители близлежащих деревень не любили о нём говорить. Казалось жизнь всеми силами избегает это богом забытое место.              Тем более необычно было видеть юношу, неторопливыми и, казалось бы, нерешительными шагами направляющегося прямо в центр перекрестка. С первого взгляда было понятно, что этого молодого человека одолевает страшное волнение и не менее страшные сомнения, было бы совершенно естественно, если бы он с такими чувствами шёл зарубить старушку топором, но, к счастью или к сожалению, юноша пришёл не за этим. Бледный как полотно, с иссиня черной челкой, постоянно спадающей на раздраженные волнением и усталостью глаза и в черном, создающим ещё больший контраст с кожей и подчеркивающим ее бледность, пальто длиной аж до середины лодыжки, студент-первокурсник петербургского инженерного университета дрожащими руками достает замысловатую коробочку, исписанную старинными символами на давно утерянном языке, и, совершенно не заботясь о чистоте и сохранности своего пальто, падает на колени и тонкими, явно не предназначенными ни для инженерии, ни для копания, пальцами роет ямку под размер вышеупомянутой коробки.              Занятие это не даётся юноше просто: дрожащие пальцы никак не совладают с промерзлой землей, но не смотря на трудности он продолжал. Студент знал, что нужно лишь найти участок, вскопанный ранее, чтобы стало легче. Через несколько тяжелых минут и сломанных ногтей он нашёл клочок земли, который более охотно откликнулся на его попытки. Парень начал копать ещё усерднее прежнего, при том периодически всхлипывая и крестясь, и, через несколько минут этих странных, но незамысловатых действий, в земле появилась ямка, вполне способная вместить в себя груз, так сильно тяготивший юношу. Он с аккуратностью, граничащей с брезгливостью опустил его в углубление и начал закапывать, едва шевеля губами, читая недавно выученный заговор призыва.              Чувства, обостренные до предела, спустя пару мгновений сообщали новоиспеченному практику об изменениях действительности: ветер стих без намека на возвращение, промозглость сменилась откровенным холодом, все звуки исчезли, оставив за собой одну лишь звенящую тишину, фонарь, оставленный в трех шагах от юноши, беспокойно замигал. Его и без того нарушенное сердцебиение ускорилось до кошмарной частоты, велика вероятность, что ещё немного и оно не выдержит обрушившихся на студента потрясений, но званный гость не стал до этого доводить, такой исход событий был бы абсолютно ему не выгоден.       – Доброго вечера, молодой человек – приветствие, исходившее из неоткуда, заставило юношу сделать резкий глубокий вдох. Холодный воздух, больно ударивший по легким, отрезвил его и успокоил, напомнив цель визита.       – Здравствуйте.       – Так так – из темноты, находящийся вне зоны досягаемости небольшого фонарика, вышел высокий парень, на вид ровесник или чуть старше юноши, который сам того не осознавая, всё ещё находился на коленях и крестился, – Сатаны ради, прекрати-ка выделывать порочащие это место жесты и поднимайся на ноги.              Студент окончательно пришёл в себя и исполнил указания человека напротив и, с некоторым опозданием, начал его подробно рассматривать: неестественно белые длинные волосы были сплетены в небрежную косу, которая в данный момент была перекинута через плечо, зеленые глаза, один из которых был вертикально перечеркнут тонким и, что удивительно, совершенно не уродливым шрамом. Одет незнакомец был в чёрно-белые полосатые брюки и белую рубашку с кружевным воротником и, развеселенный интересом, вызванным своей персоной, откровенно ухмылялся, между тем сам отмечая болезненный, но не лишенный элегантности, вид человека напротив.              – Не соизволите ли представиться, перед тем как мы перейдем к сути дела? – все еще ухмыляясь спросил блондин.       – Фёдор… Фёдор Михайлович Достоевский – слегка смущаясь ответил брюнет.       – Шутить изволите вы или ваши родители? Хотя можете не отвечать, судя по реакции именно мамочка с папочкой.       Фёдор нервно поджал губы при упоминании родителей и задал ответный вопрос.       – Могу ли я узнать как к вам обращаться?       – Хм хм, ну а я тогда пусть буду Николаем Васильевичем Гоголем.              Озорная улыбка сползла с лица Николая, как только ему пришлось озвучить главный вопрос их встречи.              – Зачем звали, Фёдор Михайлович? Я надеюсь, что в вашей голове хватает понимания того, что демонов просто так не вызывают, ибо расплата будет вам непосильна.       – Разумеется, я хотел бы продать душу, – Фёдор впервые вслух произнес свое грешное и неприличное желание, он считал, что не берет грех на эту самую душу до тех пор, пока вслух не выскажет порочную правду, но теперь все мосты сожжены. Вся гамма эмоций, терзавших его сердце тут же отразились на лице, несмотря на отчаянные попытки не выдавать страха и отвращения перед прислугой сатаны.              Вопреки ожиданиям набожного Достоевского демон не обрадовался его предложению, даже ещё больше помрачнел.              – И чего же по твоему мнению стоит ваша набожная душа? – с долей насмешки спросил самопровозглашенный Гоголь.       – Чего стоит не мне судить, но я хотел бы попросить способность. Хотел бы стать эспером.              Николай Васильевич не удивился, в их адскую канцелярию по несколько раз на дню поступают подобные желания, но далеко не все уходят с подарком или проклятьем, которым с течением времени становятся как способности врожденные, так и подаренные.              – И какой же дар вы хотите? Имейте ввиду, я не смогу обеспечить вас даром управления временем или прочим из раздела «чересчур», даже если вы принесёте мне 30 кристально чистых душ девственниц и устроите кровавое жертвоприношение.              А вот реакция набожного Фёдора на такой богохульный выпад поразила Гоголя. Точнее будет сказать этой самой реакции полное отсутствие: на лице юноши не дрогнул ни единый мускул. Спокойным и ровным голосом он начал конкретизировать своё желание.              – Я хочу способность, с помощью которой я смогу убивать людей одним лишь прикосновением.              Тут уж напускная мрачность и безразличие развеялись как небывало, маска серьезность треснула пополам, а затем разлетелась на мелкий осколки: выражение лица Николая стремительно приобрело оттенок азарта и заинтересованности. Неужели этот юнец, у которого ещё секунду назад дрожали колени от одной лишь мысли вслух произнести условия адской сделки, задумал убийство? Причем интуиция подсказывала демону, оно будет не одно, и далеко не просто так.       В след за маской Николая развеялась и маска Фёдора: поза стала уверенной и спокойной, меланхолично блуждающий взгляд приобрел четкую решительность, уголки его губ поползли вверх в усмешке, едва ли не более дьявольской чем у исчадия ада, перед ним стоявшего.       Гоголь, чутко ловивший все изменения в собеседнике, засмеялся. Теперь настал черед Достоевского удивляется юноше напротив: он никак не предполагал услышать искренний смех демона. На самом деле в этом демоне всё было каким не таким, каким-то не библейским: полосатые брюки напоминали клоунское одеяние, благородная рубашка, которая по идее не должна вязаться с таким странным выбором брюк, тем не менее отлично смотрелась на высокой стройной фигуре напротив. Белоснежные волосы, принадлежащие скорее ангелу, чем демону также сеяли сомнения в личности Гоголя. Неужели Божья кара сыграла с Федором злую шутку ниспослав ангела и заставив буквально покаяться в своих грязных мыслях.              Пока Фёдор Михайлович дошёл в своих рассуждениях до этого пренеприятного развития событий, Николай закончил смеяться.              – Вот так представление вы разыграли, нет Фёдор, инженерный точно не для вас. Ваше истинное призвание это сцена. Неужели вы хотите сделать ею весь мир?              Догадка студента пугающим образом начала подтверждаться: беря за основу святое писание, Фёдор знал, что демоны не могут читать мысли, в отличии от ангелов. Ибо он не находил другого объяснения тому, что Гоголь знал о его месте учебы. О его плане существу, живущему сотни, если не тысячи лет, было догадаться проще простого, но вот об инженерном университете…              – Не сочтите за наглость, но прежде, чем заключить сделку, я бы хотел узнать с кем имею дело. В конце концов моя жизнь и «выступление» теперь зависят от вас.       – Не может быть, неужели клиент сомневается в моей принадлежности к касте демонов?       – Вы очень проницательны, тем не менее рискну спросить второй раз, кто вы?              Обычно Гоголь не церемонился с подобными вопросами и просто убивал вопрошающего, но этот юноша заинтересовал его достаточно, чтобы сдержаться.              – Собственной персоной ваш не покорный не слуга Верье, князь Сил, он же демон греха. Ангел, поддержавший Люцифера и падший вслед за ним.              Закончив перечислять свои титулы Верье отвесил элегантный артистичный поклон, не переставая при этом ехиднейше улыбаться.              – Вас, надо полагать смутила моя внешность и мои знания о вашей личности? Спешу развеять сомнения – вас выдал фонарь, такие выдают всем студентам инженерам. Вы не первый и не последний выпускник этого заведения, с которым мне посчастливилось работать. И да, продолжайте называть меня по псевдониму, уж очень он мне понравился.       Ангелам, поддержавших Люцифера, было посвящено едва ли пол строчки в оригинале священного христианского писания, которую переводившие священники решили упустить, дабы не показывать, что зерно сомнения в боге возникло не в одном ангеле в виде исключения, а сразу в нескольких десятках. Но Достоевский был осведомлён получше большинства священников, и имя Верье и все последующие титулы были пусть смутно, но знакомы. Оплошность в виде фонаря он учёл, и сделал мысленную пометку прикупить себе новый, не заклеймённый его университетом.              – В таком случае перейдем к исполнению сделки?       – К чему спешка, мы же условия получения вами дара не обсудили.       – Неужели моей души недостаточно?       – Отнимая жизни, плата настигает незамедлительно, как бы я не любил эту систему, но без нее рушится баланс и начинает происходить Сатана разбери что, – Гоголь раздраженно закатил глаза, – Ну да не будем об этом. Поступим следующим образом: за каждую отнятую жизнь вы, Фёдор Михайлович, будете платить годами своей жизни, как только потратите все, я приду и лично сопровожу вас в пекло. Как вам идея? – сказал Николай, сверкнув глазами       – Подойдёт, вот ещё вопрос на уточнение…       – Внимательно слушаю, – разговор шёл так, словно от него зависит не несколько десятков жизней, а какой взять леденец в магазине.       – Что будет с душами людей, убитых моей способностью?       – Счастливое путешествие прямиком в мои родные края. Раз способность неестественная, то на них падёт клеймо вашего греха. Ты мне нравишься, поэтому дружеский совет: после того как попадешь в пекло, никому не говори за что душу продал. Те, кто попадет в ад за твои грехи, будут тебя искать, а разъяренные люди бывают изобретательнее демонов, которые будут терзать твою душу следующую сотню лет.       – Спасибо, – Фёдор осекся. Как-то некрасиво получается благодарить сосланного в ад ангела производным от слова Бог.       – Да на здоровье, – вернул каламбур Гоголь.              Оба юноши залились смехом, хотя едва ли было в этом всём что то смешное. С долей абсурда? Однозначно, но до комедии далековато.       Вдоволь насмеявшись, Николай в один шаг преодолел расстояние между ним и Достоевским и, взяв его руки в свои, начал скороговоркой тараторить заговор на латыни, скрепляющий душу продавца с её покупателем. Фёдор знал латынь, но никак не мог разобрать акцента демона, поэтому просто заворожено наблюдал за его губами. Он точно знал, чем кончается ритуал скрепления.              – Увидимся в аду, Федя – с тенью усмешки сказал блондин.       – te videre in inferno, Коля – ухмыльнулся брюнет.              Вернув наглому юнцу ухмылку, Верье, чуть наклонившись, притянул Фёдора для поцелуя. Достоевский в свою очередь ответил так, будто это было не просто обязательством, знаменующим начало конца.       Спустя несколько мгновений Фёдор стоял один на темном перекрестке, освещенным только лишь луной и светом его университетского фонаря. Он сделал первый шаг во тьму, чтобы в дальнейшем погрузиться туда полностью, но пока шёл в сторону ближайшей автобусной остановки, его мысли занимал лишь падший ангел, просивший называть его Гоголем.