Круглое и блестящее

      Воздух был как никогда густ. Нещадно палило солнце прямо над головами, заставляя испаряться влагу с земли. Весь мир будто наполнился ароматами сотен распустившихся цветов, с которых зачастую слетали толстые шмели и вымазанные в пыльце пчелы. Ближе к лесной полосе расположился небольшой лагерь из множества палаток. По вечерам в лагере слышался смех и тяжелые вздохи после тяжелого рабочего дня — прокладывание железной дороги не было таким уж легким занятием. Но там, где лес редел, раскидывались моря. Не синие — преимущественно зеленые с буйством красок. Будто копируя волны, земля поднималась вверх и резко опускалась вниз, образуя сотни холмов. Странно, что к удивительному полю никто из разведкорпуса так и не вышел. Тем и было лучше.       Там, где трава доставала до пояса, виднелись своеобразные ямки в общем ковре. — Не шевелись, — зазвучал чей-то голос. — Клянусь своими последними штанами, если там что-то страшное, я тебя прикончу, — ответил ему второй. С напряженными нотками, таким тоном, что уже больше походил на истеричный.       Пение птиц и стрекот сотен кузнечиков стали не слышны за звонким смехом. Легким движением руки один человек смахнул с другого огромнейшего жука с длинными усами. — Не думал, что ты боишься безобидных насекомых. — Эрен, еще хоть слово… — И что ты тогда сделаешь?       Для разведкорпуса давно не было секретом, куда же пропадала самая шумная парочка. Если сначала, обнаружив пропажу, весь корпус на ушах стоял, то уже через несколько месяцев никто и не обращал внимания на исчезновения пары солдат. Даже ворчливый капитан Леви рукой махнул, самолично выслушивая объяснения от своих подопечных.       «Все понимаю. Но перед своими побегами, будьте добры, оставляйте хотя бы записки, чтобы знать потом, где вас искать. И не шумите», — только сказал он.       Они оставляли. Написанные на скорую руку размашистыми почерками на мнущейся и легко рвущейся бумаге. А потом, вручив записку Леви, Ханджи или, на крайний случай, командору Эрвину, сбегали так далеко, чтобы точно никто на них случайно не наткнулся. В такие моменты на их лицах были широкие улыбки, в крови зашкаливал адреналин, и руки были крепко сцеплены.       Жан приподнялся на локте, навис над Эреном, глянув с напускным недовольным прищуром. Переменчивый цвет глаз Йегера снова будто подстроился под окружающую среду. Лежа на примятой траве, где прибито к земле было множество мелких соцветий, Эрен выглядел как никогда красиво. На его лице была широкая улыбка, в глазах блестел огонек — или же это так солнце бликовало на зелени радужек? Склонившись ниже, Кирштейн выдохнул прямо в губы: — И тогда я тебе откушу что-нибудь, Йегер. — Отрастет обратно, не надейся, — засмеялся Эрен беззаботно.       Будто в подтверждение своих слов, Кирштейн несильно прикусил кончик чужого носа, отчего смех стал только громче. Эрен обнял его лицо ладонями, провел пальцами под глазами, а после потянулся за поцелуем.       В самый первый раз, во время очередной громкой ссоры, когда напряжение скакало по телам нервными движениями, они случайно поцеловались. В тот момент Йегер подумал что-то вроде «так он точно смутится и заткнется», и ждал как минимум укуса в кровь или на крайний случай что-то совершенно сумасшедшее. И, к его удивлению, Жан тогда прижал его к себе крепче и ответил на поцелуй. Не страстно, не злобно, не испуганно — а слишком, до дрожи в пальцах, нежно. И после этого каждый поцелуй был именно таким — нежным, неторопливым, особенно чувственным. В их жизнях хватало стремительно развивающихся событий, и хоть что-то они хотели замедлить и растянуть на подольше.       Целоваться вот так, лежа в густой траве, будучи скрытыми от чужих глаз, было умопомрачительно. Когда мир поплыл перед глазами — не то от зноя и духоты, не то от быстрее побежавшей по венам крови, — Жан отстранился. От часто светящего солнца кожа Эрена стала еще темнее, и волосы чуть выцвели. И как бы Жан ни пытался загореть, он лишь вечно обгорал, покрывался широкой краснотой и потом облезал. Солнце его не слишком-то любило. А Жан сходил с ума. Когда он брал руку Эрена в свою, он не мог оторвать взгляда от получившегося контраста. — Глаза сломаешь, если моргать не будешь, — тихо произнес Йегер, вырывая Кирштейна из мыслей. Засмотрелся… — Хах, думаешь, я об этом пожалею? Не надейся, — ответил Жан, ссылаясь на прошлую реплику Эрена. — Какой же ты придурок, — произнес тот с улыбкой. — Ну, я же равняюсь на тебя.       И хоть и было жарко, Эрен все равно потянул Жана на себя, вынуждая придавить свое тело к земле. Кожа была влажной от пота, в волосах застряла трава, солнце грело все сильнее. А отстраняться друг от друга все равно не хотелось. — Черт, Эрен, это зимой липнуть друг к другу классно, а не летом. Ты прям как кипяток, — ворчал Жан, поудобнее укладывая голову на чужую грудь. — Противный. — В таком случае, зимой меня от себя не отцепишь. Я все запомнил. И сам ты противный. Потный весь, как лошадь после многочасового галопа. — Терпи и впитывай.       Осторожно рука зарылась в светлые волосы у затылка и принялась перебирать отросшие пряди. Эрен смотрел в высокое голубое небо и думал о своем, глубоко вдыхая влажный воздух. Ему бы хотелось, чтобы этот момент длился вечно. Как бы Жан ни жаловался на чужую прилипчивость, сам всегда притирался поближе и лез под руки. Живя в жестоком мире, они хотели урвать каждую лишнюю секунду, чтобы побыть рядом. И пусть теперь все было спокойно, старые привычки просто так искоренить нельзя было — а они и не хотели. — Жан? — М-м-м? — лениво прозвучало в ответ.       Рука в волосах застыла, отчего Кирштейн нахмурился. Неохотно он открыл глаза, попытался приподняться, но отстраниться ему не дали. В голову полезло всякое… Обычно Эрен так себя не вел. Несколько томительных секунд он будто собирался мыслями. Под ухом гулко и быстро билось беспокойное сердце. — Знаешь… я долго думал, и… — Эрен вновь замолчал. Тело его стало таким горячим, что теперь Жан не на шутку забеспокоился. Вновь он попытался отстраниться, но теперь хватка стала еще сильнее. — Блядь, Жан, я не смогу тебе в лицо это сказать. Так что не дергайся, твою мать. Так вот. Я долго думал над нашими отношениями. И понял, что в них не хватает одной существенной вещи. — Более активного мыслительного процесса с твоей стороны? — проворчал Жан, за что его очень больно ущипнули прямо под ребрами. — Ладно-ладно, извини. Но если ты сейчас ведешь к тому, что хочешь меня бросить, я тебе прям тут шею сверну. — Вечно ты сначала про плохое думаешь, — закатил глаза Йегер. — И вот, я собираюсь все исправить. Потому что меня уже прям до дрожи раздражает нехватка этой вещи.       Второй рукой он куда-то потянулся, и с насмешкой Жан подумал, что у Эрена от колючей травы задница зачесалась. Немного поерзав, Йегер достал что-то и протянул так, чтобы Кирштейну было хорошо видно. Сначала яркий блик ослепил Жана, отчего пришлось зажмуриться, но, справившись с недовольством собственных глаз, он присмотрелся. Круглое и металлическое. Теперь Жан смог оторваться от Эрена и посмотреть на его лицо.       А Эрен будто в чане масла сварился. Весь красный, как рак, смущенный, но серьезный. И сердце его билось быстро-быстро. — Я решил, что на твоем пальце кольца не хватает. Ну… Знаешь… Такого, чтобы все видели, что на твою тушку рассчитывать не стоит. — Боже, блядь, Эрен, да ты не шутишь, — ошарашенно выдохнул Кирштейн. — И еще, — казалось, Эрен сильнее покраснеть уже не мог, но румянец теперь и на шею зашел. — В твоих документах не хватает моей… Моей ф-фамилии, Жан. — Йегер был похож на оголенный нерв. Вон, под конец даже запнулся. А обычно его пламенные речи были похожи на словесный понос. Кирштейн никогда не видел Эрена таким волнующимся. — Не буду я брать твою фамилию, — вдруг засмеялся Жан. У него на душе стало так легко… Глаза Эрена широко распахнулись. Походило на отказ. — Двойная будет. Моя чур впереди.       Он протянул ладонь, а у Эрена в голове будто все схлопнулось. Будто не осознавая своих действий до конца, он надел самое простое кольцо на палец Жана, пару раз моргнул. И вдруг все встало на свои места. Осознание нахлынуло горячей волной, и в подтверждение… — Я выйду за тебя замуж, суицидальный придурок, — твердо сказал Кирштейн. — Заднюю дать уже не получится. И проживем мы с тобой долгую, счастливую, и очень скучную жизнь. И буду я тебе на ухо храпеть еще лет пятьдесят как минимум, Йегер. Не отвертишься.       Его слова звучали как угроза. Напряжение сошло, и Эрен громко засмеялся, заставив и Жана наконец улыбнуться. Даже когда губы соединились друг с другом, слышался все тот же смех. Чувствуя неописуемое счастье, Эрен целовал Жана снова и снова, и остановился только тогда, когда на лице свободного миллиметра не осталось без касания губ. — Что ж, вызов принят. Мистер Йегер-Кирштейн, — довольно прищурился Эрен. — А вот я все еще могу отказаться, — фыркнул Жан. — Ладно-ладно, Кирштейн-Йегер. Провинился, признаю.       И затем, когда они вернулись в лагерь, там было излишне шумно. Все внимательно смотрели на самую громкую парочку, чего-то ожидая. Эрен незаметно кивнул друзьям, и шум поднялся еще сильнее. Возможно, Жану следовало хоть немного засмущаться от столь пристального внимания, только вот ему наоборот стало приятно. Это что же, целый день разведкорпус гадал, какой же ответ Эрен получит? — Да ну нет! Да нет! — искренне раскаивался Конни, попутно вытягивая монеты с мешочка. — Жан, дружище, я ставил на то, что ты его еще помаринуешь! — Я же говорила, что Жан из тех, кто сразу берет быка за рога, — довольно сказала Саша, протягивая руку для своего выигрыша. — Придурь, — хохотнул Кирштейн.       Так сильно разведчики шумели только на Новый год. Уже к заходу солнца в лагере не было ни одного трезвого человека, и Жан искренне устал пить за счастье и слушать частые поздравления, но усталость эта была… уютной? Скорее всего, так. А когда зажглись костры, атмосфера стала крайне волшебной.       Эрен, то и дело повисая у Жана на шее, смотрел на него горящими пьяными глазами, будто сам весь светился. И лез целоваться, не стесняясь множества глаз своих друзей и товарищей. А потом ворчал, когда получал нагоняй от капитана, которого алкоголь ни в какую не брал, сколько бы ему ни подливал командор. Шум стал не таким сильным — многие разбрелись по своим палаткам. У костров остались немногие. Сидя у огня, Жан смотрел на искры, вздымающиеся вверх, ощущал тяжесть чужой лохматой головы на своем плече и улыбался. Несколько искр отлетели в сторону, растворились в воздухе. Проследив за ними, Кирштейн заметил у другого костра сидящих рядом капитана Леви и командора Эрвина. Склонившись ниже, командор что-то тихо прошептал, и Леви от него быстро отпрянул, что на него было совсем не похоже. А затем смягчился, сдержанно кивнул, и что-то второй раз за день блеснуло. — Давненько такого не было, — уселась рядом с Жаном и Эреном Ханджи. — Ты про веселье? — спросил Йегер, скосив глаза на нее. — Про свадьбы, — вздохнула она. — А тут, вы гляньте, за день уже два предложения. Так скоро весь разведкорпус и переженится. — Ну и хорошо. Думаю, мы это заслужили, — заключил Жан. — Да-а-а… Хорошо, — довольно протянула Ханджи, подняв взгляд к небу.       Это был один из тех дней, когда мир казался не таким уж жестоким. Отчего-то все думали, что дальше будет только лучше. И правда будет же. Когда они разберутся со всеми проблемами, когда уничтожат силу титанов, когда освободят Элдию. Все будет хорошо, когда десять лет спустя Жан рано утром откроет глаза, а после обреченно застонет.       Потому что на улице жара, дышать нечем, а к нему опять всем телом прилипнет пусть и изрядно остывший после потери силы титана Эрен, но все еще слишком горячий, чтобы терпеть эти издевательства. И почему-то Жан не отстранится и прилипнет в ответ, счастливо улыбаясь.