вин-вин

      Конечно, Джисон знает, где живёт Минхо. Конечно, он знает, что всё пройдёт хорошо, даже если Минхо его не ждёт. Конечно, он думает об этом, пока трясётся в метро, затем пересаживается на автобус и заползает в круглосуточный магазин. Думает — и сам пытается в это поверить. Получается плохо.       Джисон чувствует, как паника неторопливыми волнами омывает всё тело, сковывает лёгкие и подбрасывает сердце. Он знает, что Минхо не будет ему рад. Он знает, что Минхо надо побыть одному, когда случается что-то непредвиденное и потому неприятное. Он знает — и всё равно тащится через весь город, чтобы сделать хоть что-то.       Джисон запрещает себе думать о том, что ему просто не стоит лезть не в своё дело, на протяжении всего ужасно нервного пути до дома Минхо. Он проверяет их переписку раз в несколько минут, перечитывает последние сообщения и отправляет Феликсу очередное «всё ещё еду». Нервозность плещется внутри кислотными волнами.       В магазине он задерживается у стенда со свежими ягодами, долго выбирает лучший стаканчик с лучшей малиной и прихватывает банановое молоко у самой кассы. Минхо любит сладкое. Джисон надеется, что любит и малину.       Когда знакомая дверь вырастает перед ним угрожающей высоткой, то он боязливо ёжится. И всё равно тянется к дверному звонку. Тонкий пакет перетягивает пальцы, тяжелит ладонь. Джисон вдруг пытается вспомнить, что хотел сказать Минхо с самого начала. Наверное, стоит спросить, как он себя чувствует. Или сначала про инстаграм? А может, вообще извиниться? Дверь открывается слишком быстро — слова застревают у корня языка и соскальзывают туда, откуда пришли. Джисон тупо хлопает глазами и чувствует, как замирает всем телом.       Минхо выглядывает из-за двери настороженными глазами и хмурыми бровями. Они взлетают из-под тонкой оправы очков, когда он выдыхает тихое:       — О.       Джисон напряжённо поджимает губы.       — Привет?       Минхо подтягивает вечно сваливающиеся шорты и ныряет носом в пакет. Джисон не замечает, как нервно впивается пальцами в предплечье. Гладит взглядом его напряжённые плечи, ловит шоколадную родинку над ключицей и мельком обводит усталые глаза. Они вдруг распахиваются шире.       — Малина?       Джисон забывает вдохнуть: Минхо поднимает голову и смотрит прямо в его глаза, так тепло и привычно, что сердце щемит нежностью. Чувства копились долгими буднями и рассыпались в слова по выходным, во время тихих встреч и прогулок, плыли горячей лаской в касаниях.       Джисон угукает. Минхо вытягивает из пакета стаканчик с малиной. Обводит пальцем прижавшийся к стенкам зелёный лист.       — А зачем мне малина?       Джисон жмёт плечом.       — Не знаю. Я подумал, что тебе захочется.       Минхо ничего не отвечает. Задумчиво щурит глаза, достаёт пакет с молоком. Он подхватывает его второй рукой, впивается взглядом в буквы на его лицевой стороне. Джисон тоже — тоже смотрит, тоже жадно, но не на молоко. На Минхо.       Какой же он красивый, господи, думает Джисон. В домашней одежде Минхо показывался только на фото — и то когда пытался поймать Суни в кадр и при этом не смазать его белую мордочку. А теперь он, такой домашний и открытый, прямо перед Джисоном. Наэлектризованная близость кружит голову. Джисон так хочет прикоснуться, что под кожей на пальцах жгутся мурашки.       — Ты что, запомнил, какое молоко я люблю?       Джисон оторопело моргает. Заторможенно кивает.       — Ну да. Тебе же не всё подряд нравится.       Минхо настороженно косит взгляд сверху вниз.       — Хочешь сказать, что я привереда?       — Этого я не говорил.       Минхо задумчиво молчит. Джисон опасливо поглядывает на пакет молока в его руках — главное увернуться от острого кончика, а там…       — Ладно. Хорошо. — Минхо упирается ладонью в стол — пястные кости прорезают кожу тонкими лезвиями, разваливаются по ней тенями. — Может, я и привереда. Но если это так, то тебе стоит задуматься о своих привилегиях.       Джисон засматривается на его руки, на то, как перекатываются кости под кожей, как голубыми проводами загораются вены, и не сразу цепляется за слова. Минхо отставляет его добычу на кухонный стол — его покатые плечи словно расходятся шире. Джисон чувствует, как у него едет крыша.       — Так и чего ты приехал? — лениво спрашивает Минхо. Джисон ловит его косой взгляд и выдаёт не задумываясь:       — Не знаю.       — Никогда не поверю, что ты так просто решился проторчать полтора часа в метро и ещё полчаса в вонючем автобусе.       Джисон сокрушённо вздыхает.       — Я просто подумал, что тебе плохо из-за тех комментариев…       Продолжать не хочется. Господи, это же так глупо. И почему он вдруг решил, что Минхо не может позаботиться о себе сам? Он что, маленький ребёнок?       Джисон зарывается взглядом в складки сидушки соседнего стула. Боковым зрением ловит только-только подошедшего ближе Минхо. Он вдруг представляет, насколько глупо выглядит со стороны — вот уж кто здесь точно как маленький ребёнок, и медленно выравнивает спину. Голова поднимается сама, следом за ней и глаза. Джисону отчего-то страшно. Минхо встречает его озабоченным выражением лица. Спрашивает почему-то шёпотом:       — Ты приехал меня поддержать?       Джисон молча кивает, давится и так тяжёлым вдохом — Минхо размашисто шагает ближе и притягивает к себе за плечи. Он утыкается носом ему в живот, всем телом сосредотачивается на скользящих по спине рукам. Минхо такой горячий, что Джисона ужасно тянет обжечься.       Джисон обнимает его за бёдра и прислоняется щекой к его домашней футболке. Ладони словно пронизывает током, щекочет кости и будоражит сердце. Пальцы Минхо легким ветерком зарываются в волосы. Его шёпот скользит шёлком по коже:       — Спасибо, Хани.       Джисон прижимается теснее. Щека плющит губы.       — Расскажешь мне, чем я могу помочь?       Пальцы Минхо находят линию его челюсти, гладят совсем невесомо.       — Хорошо.       Минхо поручает Джисону сварить рамён и выбрать какой-нибудь дурацкий, «но такой, чтобы смешно» фильм. Джисон вспоминает только «Друзей» — Минхо на это вздыхает, но подпихивает к нему ноутбук поближе. Лапша для рамёна пригорает к кастрюле, а соус вываливается из упаковки крупными каплями на ещё горячую плиту. Джисон возится с кучей упаковок, размазывает жирный бульон по столу и чувствует, как Минхо ласково приобнимает его за талию, тычется носом в шею. Он клянётся самому себе, что ради этого научится готовить хоть все рамёны мира.       Минхо отмахивается от ухаживаний и с показательной лёгкостью подскакивает с кровати за забытым на кухне телефоном. А потом ещё раз — за чипсами на полке, «ты не найдёшь, там сложно объяснить». А потом ещё и ещё. Джисон прослеживает за тем, с какой тяжестью двигается его тело, и заранее раскидывает по кровати плед, чтобы потом укутать его. Сбегает на кухню за чашкой для чипсов и ягодами, пока Минхо отходит в туалет. Впихивает банановое молоко между запястий, едва не роняет его прямо посреди коридора. Находит в проводном лесу под кроватью одну-единственную зарядку для ноутбука.       Минхо возвращается и со вздохом укладывается на кровать. Джисон осторожно присаживается тоже.       — Ты выбрал, что будем смотреть?       — Мы же вроде на «Друзьях» остановились.       — А, — выдыхает Минхо. Его уставшие глаза подвисают взглядом где-то между густой темнотой спальни и пустой стеной. Джисон беспокойно хмурится.       — Слушай, может, всё-таки спать ляжешь? Поздно уже.       Минхо упрямо качает головой. Переводит поплывший взгляд на Джисона.       — Нет, я хочу посмотреть.       — «Друзей»?       — Хоть что-нибудь.       Минхо укладывается головой на подушку, неловко тянется рукой позади себя. Джисон приподнимается на предплечье и прихватывает самый кончик пледа, вытягивает его повыше. Накрывает Минхо сначала по плечам, затем подтягивает на живот, затем кутает ноги. Минхо вздыхает, словно довольный, и цепляется пальцами за край у лица. Заставка «Друзей» растекается по тихой квартире почти осязаемым ощущением дома.       — А это какой сезон? — тихонько спрашивает Минхо. Джисон размашисто плюхает палец на пробел — Чендлер затихает на полуслове. Яркий экран ноутбука прорезает темноту спальни болезненными вспышками, и Джисон на ощупь нашаривает кнопку уменьшения яркости. Глаза Минхо, едва различимые, щурятся чуть меньше.       — Шестой. Мой любимый.       Минхо издаёт какой-то то ли удивлённый, то ли крайне довольный звук. Слышится шорох постели.       — Серьёзно?       — Ага.       — Мой тоже.       Джисон удивлённо пучит глаза.       — Серьёзно?       Минхо тихо хихикает.       — Это моя реплика! — Он подползает поближе, переворачивается на спину. Свет от экрана лижет ровную грань его профиля. — Я люблю пару Моники и Чендлера и ненавижу Роса.       Джисон не сдерживает хохота.       — Мне нравится то, как они загадочно скрывались ото всех… Это почти как запретные отношения.       Минхо ёрзает снова. Джисон неожиданно встречает его взгляд своим. Его серьёзность прокатывается холодком по спине.       — Тебе нравятся недоступные?       Джисон хмыкает.       — Если б не нравились, я бы здесь не лежал сейчас.       Минхо задумчиво щурится, отводит глаза вверх. А затем выдаёт простое:       — Обними меня.       Джисон оторопело замирает. Смотрит за тем, как Минхо сам перекладывается поближе, подтягивает за собой плед. На его ожидающий взгляд Джисон торопливо подаётся вперёд, осторожно касается его плеча ладонью. Минхо довольно загребает его рукой в ответ, двигается так, что сталкивает их лбами.       Джисон чувствует его кожу своей, а дыхание — губами. Минхо так много везде и сразу: в голове, внутри, снаружи, — что он чувствует, как сердце заходится в панике.       — Поцелуешь меня?       А затем и останавливается вовсе.       Джисон с перепугу выдыхает из лёгких весь воздух разом. Неловко прыскает.       — Твой внутренний романтик всё-таки проснулся?       Минхо смотрит так серьёзно и прямо — Джисон чувствует, как он прижигает что-то глубоко внутри. От этого жара плавится мозг.       — Зачем мне внутренний, если у меня уже есть внешний?       Джисон не успевает задуматься. Губы Минхо разливаются по коже раскалённым металлом, касаются вечно ускользающим шёлком и путают мысли. Он не замечает, как пальцами стискивает плечо Минхо, не замечает, как касается его щеки, и не замечает, как сам подаётся ближе. Про сериал на фоне вспоминать что-то не хочется — даже при всей любви к Монике и Чендлеру.       Джисон выдыхает с таким облегчением, будто только что решилась судьба всего мира. Хотя, наверное, так и есть — его мира, в котором Минхо занимает добрую половину и по важности превосходит даже гундёж Феликса. В котором без Минхо ничего и не было бы вовсе.       Он вдруг ловит себя на том, что хочет сказать. Хочет сказать так много, что не влезет в слова и не втиснется в звуки. Голос давится тихим шёпотом:       — Господи, ты… Ты мне нравишься, хён. И я… Ты… — Он вздыхает. — Не представляю, в какую игру я играл, что сорвал такой джекпот.       Минхо улыбается. Джисон впивается взглядом в его светящиеся глаза так крепко, что боится моргнуть.       — Тогда у нас вин-вин, Хани.