Амбрелла

Солёные едкие слёзы снова текут по его щекам, впитываясь в нежную кожу. Красную и воспалённую. Такую беззащитную к ударам судьбы и ударам возлюбленного и ударам сердца, которое находит силы биться с новой силой — более гулко и часто — и трепетать от каждого ласкового слова и ласкового касания, которое его возлюбленный дарит каждый день, после каждой ссоры, после каждого шквала чувств, обрушившегося на него ни за что... Ты просто рядом стоял, попался под горячую руку. Это жизнь... Жизнь циклична. Цикличны и их отношения. Цикл прост: любовь-ненависть-любовь-ненависть-любовь... Кажется, они что-то упускают... Что-то важное, первозданное, лежащее в основе всего этого безумия, которое они осмеливаются называть любовью... "Любовью?" — парень машинально кривит лицо, вспоминая, как же произносится то самое, волшебное слово, которое держит их вместе, в крепкой связке. Кончик языка касается нёба, ударяется о дёсны, губы вытягиваются в трубочку, а потом расползаются в горькой усмешке: "лю-бо-вь". За дверью слышится громкий смех — это он смеётся, — Феликс — всегда громче и заразительнее всех. И ведь не скажешь, что фальшивит. А может, не фальшивит... И от этого на душе становится ещё более гадко. Почему он смеётся со всеми, а свой гнев срывает только на нём? Зонтик кое-как находит в себе силы посмотреть на себя в зеркало. Блеклое, с засохшими белыми разводами на гладкой поверхности. Такое жалкое и противное. Как и отражение в нём... Лампа под потолком мигает, тускнеет, вспыхивает. Бьются о пыльное стекло невзрачные мотыльки. Зонтик стоит под пятачком тусклого света, жалостливо глядя на своё собственное отражение. Бледная холодная ладонь размазывает горючие слёзы по щекам. "Ай!" — он шипит от боли, хмурится, чувствуя, как жжёт его кожу. Он готов снова расплакаться: слишком больно, невыносимо! Слёзы разъедают кожу, но есть что-то важнее: душа. А её сейчас разъедает жалость к себе, обида и злоба, сливающиеся в нечто куда более разъедающее, чем слёзы. Ненависть. Самая чистая, концентрированная. И направленная, в первую очередь, на себя... Он легко касается напудренной подушечкой раскрасневшихся щёк. "Ай..." — он поджимает губы, стараясь вновь не заплакать. За дверью слышатся шаги. Лёгкие и уверенные. Тихо скрипят петли, лампочка моргает от напряжения. — Ну что, ты готов, Амбрелла? — тихо шепчет Феликс, утыкаясь в шею парня. Широкие горячие ладони обвивают тонкую талию, прижимая его ближе к телу. — Да-да, почти... — тихо отвечает Зонтик, подставляя шею навстречу очередному чувственному поцелую — остались только последние штрихи... — Припудрить здесь... И ещё немного здесь... И здесь, чтобы желтеющий на скуле синяк было не так отчётливо видно. А Феликса это, похоже, и не заботит. Он вдыхает аромат морского бриза, запутавшегося в длинных непослушных волосах и щекочущий запах пудры. — Тогда поторапливайся. Я жду тебя в машине... Амбрелла... "Амбрелла" — это слово слетело с его губ небрежно, будто невзначай, случайно, так, чтобы подразнить... Зонтик застыл, невидящим взглядом пялясь в зеркало. Амбрелла... Амбрелла... Амбрелла... Ня языке чувствуется кислый привкус рвоты. Амбрелла... Амбрелла... Амбрелла... Так он его называет. Не важно, где, не важно, с кем и совершенно не важно, нравится ли ему это или нет. А ему просто остаётся принять это как данное. Теперь ты будешь ею, моей Амбреллой. Моей маленькой запуганной марионеткой в сильных крепких руках... Потерявшийся во тьме мотылёк, летящий на свет моей любви. Амбрелла... Амбрелла... Амбрелла... Так он его называет в постели, прижимаясь теснее, сильнее вдавливая в мягкий матрас. Он толкается глубже, заставляя ещё больше выгнуться в спине и свести лопатки. "Не кричи, он этого не любит!". И всё, что остаётся, это закусить подушку и выдавить из себя жалкое подобие стона. Так больно... Противно и тошно. Почему "Амбрелла"? Всё дело в длинных волосах? Он повернулся боком, осматривая себя. Или это из-за тела? Слишком утончённое? Женственное? Взгляд скользит по плавным линиям: от красиво очерченного овала лица, вниз по струящимся по спине локонам, к округлым ягодицам (которые так сочно выглядят в этих облегающих штанах!). Осознание приходит резко, отдавая пульсирующей болью в затылке: Феликс всегда воспринимал его как девушку. Хрупкую и беззащитную... Зонтик закрывает пудреницу и спешит как можно скорее покинуть эту уборную, в один миг почему-то ставшую в стократ омерзительнее... — Что, уже уходите? — продавец за прилавком хитро выглядывает из-за газеты. — Да... — отзывается Зонтик, решительно проходя мимо. Ему нужно спешить: Феликс не любит, когда он задерживается. — Ну... Тогда хорошего вечерочка! Он на секунду тупит взгляд,косясь дверной ручки. "Спасибо..." — неслышно слетает с губ парня, прежде чем он скрывается за дверью. *** — О чём вы разговаривали? — отвлечённо спрашивает Феликс. — Он просто пожелал нам хорошо провести вечер, — спокойно ответил парень, сквозь толщу солнцезащитных очков безвольно глядя на простирающийся вдоль дороги песчаный берег. Повисло напряжённая пауза. Самая невыносимая из всех, которая может быть. Затянутая и тревожная. И уже только по этому можно было понять, что вечер у этих двоих будет совсем не хороший... Широкое шоссе стелится под колёсами кабриолета. Они уезжают подальше от той старой обветшалой заправки. Они едут домой. Ветер треплет волосы, спутывает, перебирает пряди своими когтистыми пальцами. Феликс мчит на всех парах, вдавливает педаль газа в пол, отчего Зонтик ещё сильнее вжимается в кресло, смотря куда-то перед собой. На дороге никого, сейчас это только их персональное шоссе в ад.