Мой собственный убийца

Солнце. Яркое, жаркое, на него больно долго смотреть, а когда отводишь взгляд оно отпечатывается черным пятном. «Мороз и солнце; день ужасный! Еще ты дремлешь, друг прекрасный…» - день такой потому, что на улице ужасно холодно, а солнце мешает смотреть в окно. Прекрасный друг – это сопящий рядом Ромка, положивший голову на руку и нахмуренными бровями. Бяша приболел, а Семен считается пропавшим без вести, поэтому не принимая никаких возражений Рома уже второй день восседает рядом с Антоном. Вернее, «воссыпает» - от слова «спать». Литература скучная, а Пушкин давно уже всем надоел. Учить стихотворения, мусолить одни и те же строчки, ища в них каждый раз новый смысл. Вряд ли Пушкин писал свои стихи с мыслью о том, чтобы будущие поколения чуть ли не с лупой выискивали скрытый подтекст, тайну, которые он в них якобы вложил. Это даже звучит смешно. Ну, а учить, учить-то зачем? Неужто в мире не хватает тренажеров для памяти? Десятки стихотворений, которые Антон учил раньше, сейчас не вспомнятся, как бы он ни старался. Так смысл их учить, если уже на следующий день не вспомнишь и первой строчки? «Пора, красавец, проснись: открой сомкнутых глазом взоры, увидь же классные просторы, учителю ответь, очнись!» Лилия Павловна дважды под смешки одноклассников окликнула Пятифана, прежде чем хихикающий Антон пихнул того в бок. Не сразу понявший что происходит Ромка растерянно оглянулся по сторонам. - Пятифан, почему не слушаем учителя? Мне родителей в школу позвать? Рома опомнился и нахмурился. Родителей… Как будто Лилия Павловна не знает о тяжелой ситуации Ромы. Антон тоже вмиг помрачнел. «Антон, ты помнишь? Мама злилась, по комнате туда-сюда носилась. Сестра, как бледное пятно, сквозь шторы мрачные глядела.» Вспомнились картины и его семьи. Как отец возвращался домой, и родители начинали ругаться. Оля плакала и пряталась в комнате за шторкой, пока Антон ее успокаивал, обнимал, прижимал к себе. Антон снова посмотрел на Ромку. Тот ничего не ответил учительнице и уткнулся в тетрадь. Лилия Павловна грубо хмыкнула на такой жест, но продолжила урок, рассказывать о никому не интересных фактах из жизни писателя, которые в первые же минуты перемены вылетят из головы и никогда не вернутся. «И ты печальная сидела.» Полина. Пока весь класс улыбался из-за заснувшего Ромки, ни один мускул на ее лице не дрогнул. Она сидела неподвижно, молча, как если бы у нее случилось что-то, о чем она не хочет и не будет никому говорить. Даже если… Нет, особенно если кто-то спросит. Девушка наклонилась к тетради, старательно пытаясь законспектировать все, что излагала Лилия Павловна в однотонном монологе. Неловким движением руки убрала выбившуюся вперед прядь волос, не отрываясь от листа бумаги. «А нынче… погляди в окно: под голубыми небесами, великолепными коврами, с блеском в глазах я умираю.» Полина не вызвала никаких чувств в Антоне, как если бы тот был совсем мертвый. Она не нравилась ему, но он и не испытывал отвращения, раздражения, ненависти. Дружить с ней не очень-то хотелось, хотя девушка была хорошая, милая. Словно в прошлой жизни она ему чем-то насолила, и сейчас разум посылает сигналы о том, что нужно держаться от нее подальше. Будто если он будет с ней общаться, случится что-то непоправимое. Хотя это же противное чувство он испытывал и по отношению к Ромке. Угроза. Нависшее в воздухе напряжение, страх. Скажешь что-то неаккуратное, не подумав, и ты почему-то окажешься в могиле. «Прозрачный лес один чернеет, и ель сквозь иней зеленеет, и речка подо льдом блестит». Алиса. Он не видел ее уже давно. Раньше она действительно нравилась ему, но что-то изменилось. То ли к Антону снизошел здравый смысл, что человек в своем уме не будет разгуливать в маске лисы и у нормальной девочки голос не будет роботизированным, то ли случилось что-то, чего Антон не мог объяснить. Вроде Алиса не желает ему ничего плохого, а вроде… «Вся комната белёсым блеском озарена. Монотонный говор трещат учителя. Приятно думать на последней парте, но знаешь: не отдаться ль фарте, сбежать, взяв под руку тебя?» Внезапная мысль сбежать с Ромкой с урока показалась не такой уж и абсурдной. Раньше Антон никогда бы не позволил себе такого удовольствия, но после знакомства с Ромой его рассудок начал меняться. Он все же еще прилежный ученик, все еще Антон, но иногда он стал давать себе волю и позволял отдохнуть чуть больше, чем требовалось. - Ром, - Антон пихнул локтем товарища. Он опять уснул. – Ро-ом. – Снова толчок. – Ну Ром! Тот наконец очнулся и с ноткой агрессии прорычал: - Ну чего тебе? - Давай сбежим после этого урока? – Ромка вытаращил глаза и поперхнулся слюной, из-за чего снова был одарен грозным взглядом учительницы. - Тоха, - Друг дотронулся до лба Антона, «проверяя температуру». – Ты совсем что ли? Обычно такое предлагал только Рома, на что Антон всегда талдычил твердое, беспрекословное «нет». Но тут глаза Ромки засветились, он широко улыбнулся и прошептал: - Спрашиваешь еще! «Скользя по утреннему снегу, друг милый, предадимся бегу нетерпеливого меня? И навестим двора пустые, леса недавно столь густые, и домик, милый для меня.». Ромка и Антон выбежали из школы как угорелые. Антон смеялся от нервов, а Ромка, смотря на него, широко улыбался. - Ну все, Тошик. Ты теперь нарушитель порядка. Как ты мог ослушаться правил школы?! Тебе должно быть стыдно. – Ромка закинул руку на плечи Антона, шел рядом с ним и подтрунивал друга. – Ну Тох, ты даешь. Почему сбежать решил? Он не знает. Знает только то, что-то в его сознании поменялось. Все стало другим. От всех вокруг исходила угроза, и даже несносная Катя не была такой уж занозой. Даже прекрасная Полина, и от нее чувствовалось напряжение. Мысли огромным клубком извивались в голове, от них становилось дурно. Все веселье вмиг улетучилось, остался только тупой, давящий глотку страх. Летающие вокруг снежинки вызывали чувство дежавю и боль в животе. Почему-то вспомнились строки из какой-то* книги: «При нормальном положении бутыли скорость кровотока мы снижаем, и в это время организм зародыша голодает; зато в момент, когда зародыш повернут вниз головой, мы удваиваем приток кровезаменителя. Они приучаются связывать перевернутое положение с отличным самочувствием, и счастливы они по-настоящему бывают в жизни лишь тогда, когда находятся вверх тормашками.». – Если ребенку с детства привить триггер, то во взрослой жизни он этого не вспомнит, но он будет страдать от этого, пока не проработает его с психологом. Это чувство дежавю будет преследовать его, и от него никуда не деться. Вот и Антон чувствовал то же самое. Как будто давно забытый сон пытается прорваться в его воспоминания, пытается о себе напомнить. Как будто в толпе встретил близкого друга, чье лицо и голос давно забыл, но подсознание его еще помнит и кричит со всей мощи: «ЭТО ОН!». Но ты это подсознание не слышишь и остаешься с неприятной болью в животе и полным недоумением. Они шли по заснеженной дороге, ведущей к лесу. До него еще было далеко, хоть он и виднелся где-то поблизости. Но это все обман зрения: Антон это точно знал, ведь сам каждый день ходил здесь в школу и обратно. Дорогу припорошило, и тропинка была еле видна в этой беспросветной белоснежной луже, заигрывающей с ним на солнце мелкими блестками. Картинка стояла сказочная. Только Антону было совсем не до сказок. Его беспокоило чувство, притупляющее все остальные. Ему хотелось порадоваться побегу из школы, маленьким танцующим снежинкам, ничего не подозревающему Ромке. Друг видел настроение Антона, но ничего не говорил. Да и что тут можно было сказать? Бесполезные слова поддержки, вроде "Не переживай! Все будет хорошо!", - но что толку с этих слов? И всякий раз кто-то сделает вид, будто они всегда смогут помочь. Такие фразы как будто запрограммированы в наших головах, стоит только в какой-то необходимый момент нажать на кнопку "отправить" и на автомате их произнести. Но в них нет той необходимой искренности, для того, чтобы Антон и вправду почувствовал себя в порядке. Парень остановился. Сердце пропустило удар. Нет, два. Кажется, перестало биться вообще, и Антон опустился на колени, вытаращив глаза. Схватился за грудь, сжав куртку с такой силой, что костяшки своим цветом почти слились со снегом. Теперь он помнит. Помнит все. На глазах выступили слезы. Немой крик пытался сорваться с губ, но стиснутые зубы не позволяли этому случиться. Смерть. Катя. Мясорубка. Кровь. Везде: на руках, одежде, на… Ромке. Сломанные кости, человеческое мясо. Смерть. Ромка. Нож. Снегопад, тупая боль в животе, груди, в сердце, пока холодное лезвие входило и выходило сквозь него, раз за разом терзая и мучая тело, а он лежал, не в силах даже ответить ему, лишь судорожно выдыхая последний в его жизни пар. Смерть. Оля. Гараж. Алиса, и снова смерть. Огромные чудовища, заставлявшие есть и глотать сырую человечину. Вокруг было безмятежно. Из леса вдалеке доносилось пение птичек, в уши спокойно завывал ветерок. Горячие слезы обжигали щеки Антона, как будто раскаленные, и бесшумно проваливались под снег. Сосуды на глазах держались из последних сил, чтобы не лопнуть, но не смогли: белки покраснели, а Антон выглядел как безумец, сошедший с ума. Но на самом деле оно так и происходило. Медленно, он кажется сходил с ума. Картинки одна за одной вертелись в голове. Они били его голову изнутри чем-то большим, ледяным и тупым, как будто пытались вырваться наружу и прекратить всю безмятежность. Они вырывались из глаз, ушей, носа, рта, в своем бешеном ритме. В ритме сердцебиения Антона, которое сейчас звучало громче, чем если бы огромный бульдозер заверещал своим клаксоном прямиком в барабанную перепонку. Антона чуть не вырвало. Ком подступил к горлу, так и намереваясь выйти наружу вместе с желудком. Головная боль душила, перекрывая кислород, и его не хватало, но жадно глотать воздух мешала эта же самая боль. Парень закричал. Отчаянно, громко, безумно. Истошно. От такого крика заболело горло, но, Боже, это была такая мелочь. Больно. Отчаяние вонзило нож ему в грудь. И еще раз. И еще. Прямо как Рома в его голове… Вместо крови из ран из глаз текли слезы. Хотелось сейчас если не умереть, то хотя бы потерять сознание. Все обрушилось слишком внезапно. Антону плохо, он сходит с ума. Горло жгло, будто ему в легкие заливают раскаленное железо. Ромка как ошпаренный обхватил руками Антона и затараторил: - Тоха, ты чего?! Уже выпавший из здравого сознания Антон со всей злобы и обиды к Ромке отшвырнул его руку, упал на снег и отполз назад. - НЕ ПОДХОДИ! – Завопил Антон, бесполезно пытаясь вытереть рукой слезы. Состояние транса еще не до конца прошло, но парень четко и ясно осознавал, кто сейчас находится рядом с ним. – УБИЙЦА! «Убийца, убийца, убийца» - повторил грубый голос в голове. Это был некий хозяин леса или кто-то проник к нему в голову? А может он обезумел настолько, что слышит голоса? - Никого я не убивал! – Рома вообще не понимал, что происходит. – Что случилось, Антон? Но вместо ответа Антон разрыдался еще сильнее. Его чувства разрывались между бесконечной ненавистью к тому, кто однажды его убил, и бесконечным желанием любить этого человека. Он его друг, но он – убийца. Причем его же собственный убийца. Безумные, лишенные здравого смысла глаза Ромы сейчас смотрели на него испуганно, не зная, что говорить и предпринять. Явно желавшие убежать, бросить Антона. Желавшие, но никогда бы так не поступившие. Но что это за воспоминания? Правда ли, что Рома – бессердечный, жестокий монстр, способный лишить человека жизни? Вдруг Ромка крепко обнял брыкающегося и сопротивляющегося Антона. Сжал в тиски и не отпускал, пока агония не спала, пока тот не успокоился и не стал просто тихо плакать. - Тоха, я не знаю, чего у тебя там надумалось… - Ромка весь напрягся, прижимая голову Антона к груди. Но говорил уверенно, четко. – Я никого не убивал. Слышишь? И не собираюсь повторить судьбу отца. Я буду жить по-другому. Я буду счастливым, понял меня?! – Ромка отодвинулся и взял ладонями Антона за пылающие щеки. – А теперь хватит ныть и расскажи наконец, что случилось?! А что, собственно, произошло? Несколько дней Антона мучило чувство дежавю, вещи вокруг стали триггерами, он сам стал нервным, часто уходил в мысли. А тут р-р-раз – и он за мгновение пережил десятки воспоминаний, причем не абы каких – а смерть его близких, ужасы, монстры. Ромка… И Полина. Вспомнился какой-то сон? Для сна эти картины слишком уж реалистичны, да и его органы четко помнят рельеф ножа-бабочки Ромки. Губы помнят поцелуй. Как будто все эти картины – его прошлые жизни, что раз за разом делая какой-то неправильный выбор его возвращало в начальную точку, а сейчас он в одну секунду вспомнил каждые из них. - Я… - Хриплым голосом прокряхтел Антон. Горло дико горело, все тело чувствовало спазм, усталость. Температура явно поднялась. - Так, ладно. Я понял. – Рома встал, повернулся и сел на корточки перед обессиленным, заплаканным и красным Антоном. – Залезай, я донесу тебя до дома. Дорога выдалась тихой. Антон обвил руками Рому, уткнулся ему в шею и тихонько засопел. Ромке было щекотно, его это смущало, но сейчас на первом месте Антон и его состояние. Что это, хрен его побери, было? Почему он вдруг упал, заорал, назвал его убийцей? В таком состоянии допрашивать Антона было бесполезно, да и как-то неправильно. Хотя Ромка тоже чувствовал какие-то изменения. Будто была какая-то программа внутри него, а потом она вдруг поменялась, перестроилась. Чувства стали какие-то… Другие. Не такие, как были раньше: любовь и преданность Полине куда-то исчезли, на первое место в его жизни вышли друзья и даже, черт возьми, учеба, о которой он никогда всерьез не думал. «Тяжелый, блин…» - подумал Ромка и аккуратно, стараясь не разбудить подпрыгнул, чтобы поправить положение Антона. Еще и дышит так в шею… Щекотно, но тепло и приятно. Не просыпаясь, Антон обнял Ромку сильнее и тяжело выдохнул, едва слышно застонав прямо Ромке в ухо. Последний покраснел и напрягся, из-за чего лишь крепче сжал бедра Антона. Сейчас остается только думать, что сказать другу, когда тот очнется. *** Рома-таки дотащил Антона до самого дома. Дверь, к счастью, не была заперта, а вот внутри никого не было. Чертыхнувшись, Парень еле дотащил Антона в комнату и переложил на кровать, усевшись рядом. Оставлять его было нельзя. Не позволял дружеский долг и любопытство. Нервный срыв вымотал Антона. Светлые волосы растрепались, поэтому Ромка подошел и погладил Антона по голове, приминая непослушные пряди. Лицо безмятежно выражало спокойствие, слезы высохли. Грудь медленно поднималась и опускалась в такт дыхания парня. Крутку пришлось снять, а школьная форма измялась. Ромка накрыл Антона пледом. Пальцы случайно коснулись его руки. Она была очень холодная. Он взял ее в ладонь и немного подержал, передавая тепло. Сходил на кухню, нагрел чайник. Сделал чай себе и Антону. Но Антон не просыпался, поэтому выпив свою кружку, он проделал то же и с той, что предназначалась ему. Ромка уселся на пол, оперившись на кровать. Сколько времени прошло – черт знает, но он тоже задремал, пока ждал возвращения друга. Он не мог позволить себе просто уйти. Не мог и всё с этим. Антон на кровати болезненно простонал и зашевелился, от чего дрём Ромки мигом улетучился. Он подскочил к парню и тронул его за плечо: - Хей, Тоха, хорош дрыхнуть. За окном стемнело. Зима, как-никак. Ромка про себя ругнулся: так неохота в такую темень идти домой. Там еще и холодно, и лес. Антон открыл глаза. Они были красные из-за лопнувших сосудов, но ничего критичного. - Что произошло?.. – Антон попробовал подняться, но безуспешно: все тело негодовало и отзывалось глухой болью в конечностях. Ну точно лихорадка. Голос вернулся, но все еще был хриплым и горло постанывало, напоминая о крике. - Это ты мне скажи. – Хмыкнул Рома. – Заорал, как угорелый, обозвал меня и заснул у меня на спине. Антон нашел силы сесть на кровать. Взгляд грустных, зеленых, неспособных посмотреть на Ромку глаз прожигал пол. - Я увидел… - Память возвращалась, паззл складывался. Теперь это не казалось чем-то очень страшным, а скорее давящим на грудь и плечи, как будто большая тяжелая тень сидела у него на плечах. Гравитация казалась сильнее обычного. – Я увидел тебя. С ножом. Рома сидел на полу на коленях и внимательно слушал парня, пронизывая жестким взглядом, полным беспокойства. - Ты убил меня. – Антон всхлипнул. Слезы снова подступили. Дрожащим голосом говорил он тихо, очень тихо, но так, чтобы Ромка слышал его. – Ты… Ножом. Твоим. Много раз, вот сюда. – Пальцем Антон показал на живот. Парень решил не рассказывать о тех ужасных сценах и о голосе в голове. Рома как можно нежнее, стараясь не испугать, взял своей теплой ладонью Антона за руку. Скрестил пальцы и, посмотрев в глаза, уверенно продиктовал: - Ты здесь. И я здесь. Видишь меня? Нож в кармане куртки, он далеко. Я не убью тебя. Никогда. Никогда, слышишь? – Рома сильнее сжал руку и слегка потряс ей, - Ты мой друг. Ты мне как брат, Тоха, я никогда тебя не трону. Предательская слеза все-таки покатилась к подбородку. Рома вытер ее большим пальцем и взял лицо Антона в ладонь и направил его на себя. Глаза встретились. Измученные, полные боли Антона и твердые Ромы. - Лежи, я тебе чай сделаю. Когда родители вернутся? – Рома первый прервал молчание и направился в сторону выхода. - Не скоро… - Антон откинулся и прижался затылком к стене. – Пожалуйста, не уходи… - Не скоро – это когда? – Рома проигнорировал просьбу Антона, понимая, что сейчас тот в полубредовом состоянии. - Через два дня. А может дольше… Рома закатил глаза и громко цокнул: - Ты бля издеваешься? Лежишь тут с температурой и говоришь, что родители приедут через несколько суток? – Антон поджал губы и ничего не ответил, явно испытывая чувство вины. Ромка тут же смягчился, и добавил – Ладно, прорвемся. Где тут аптечка? До самой ночи Рома ухаживал за Антоном. Делал чай, носил лекарства, даже сделал домашку, когда больной уснул. Сам Ромка взял розовое одеяло из комнаты сестры и улегся рядом, чтобы если что сразу помочь. - Знаешь, Тох… - прошептал Рома, когда повернулся лицом к спящему Антону. – Ты очень красивый, когда не плачешь. Прошептал, и тоже провалился в сон. Проклятые забытые занавесить шторы пропускали солнце в окно прямо в правый глаз Ромке, из-за чего он, ругаясь, проснулся. Потом вспомнил, где находится, и тут же вскочил. Но Антона на кровати не было: только скомканное постельное белье. Наверное, ему ночью стало плохо и в бреду он что-нибудь натворил… Представляя худшие сценарии, что могло случится с Антоном, Рома вбежал в кухню, откуда раздавались странные звуки. И тут же выдохнул, разглядев переодетого в домашнее спокойного Антона, держащего в руках миску, перемешивая венчиком какую-то коричневую жидкость. Из изменений в нем были только красные белки. Пряный аромат тут же ударил в нос. Завидев Рому, Антон улыбнулся. Ромка, мягко говоря, охренел. Вчера… вчера ведь… Рома собрался с мыслями, подошел к Антону и крепко его обнял, уткнувшись в плечо. - Ты… - Антон подумал, что парень сейчас его обзовет, отругает, но… - Напугал меня, придурок. Не делай так больше. - Прости… - одними губами прошептал Антон и посмотрел куда-то в пол. - Не извиняйся. – Отошел от Антона Рома. – Расскажи лучше, что это за жижа у тебя в руках? - Это? – Парень поднял миску повыше, на что Ромка кивнул, - будущие кексики. Олины любимые. Поможешь? Весь день Антон пытался отправить Ромку домой, чтобы тот не нянчился с ним, как с ребенком, но тот сопротивлялся и ни в какую не соглашался. Вчера случилось такое, и он просто так уйдет? Ну уж нет, он уже пообещал себе не бросать Антона. Пусть делает, что хочет, но эту ночь он тоже проведет с ним. - Только дай я с тобой на кровать лягу. – Ближе к вечеру сказал Ромка, - Одеяло Оли тонкое, и я, когда лежал на нем, все ребра об пол сломал. Кровать Антон явно не предназначалась для двоих, но ничего поделать он не мог. Положить Ромку в комнате родителей нельзя, это запретная зона даже для него с Олей. Лечь в комнате Оли Ромке, как он выразился, «не позволяло мужское эго», ведь, якобы, оно будет унижено в девчачьей атмосфере, полной кукол, которые «злобно смотрят ему прямо в душу». Антон улегся поближе к стене, оставляя как можно больше места широкоплечему Ромке. Кряхтя, парень улегся на узенькой кровати. Но им не спалось. Особенно Антону, чье сердце бешено отжигало безумный ритм. Что это с ним? Еще вчера он кричал в лицо Роме о том, чтобы он не подходил, что он убийца. А сейчас жар его тела чувствовался через два одеяла и 15 сантиметров между ними. - Не спишь? – Тихо произнес Антон. Ромка отрицательно промычал. – И я нет. Разговор не хотелось заканчивать. Хотелось болтать всю ночь о всякой чепухе, отвлекаться от противных мыслей, непрерывным потоком врезающихся в голову. Лихорадка давно спала, но все еще было плохо. Где-то внутри было противно щекотно, но он не мог там почесать, иначе пришлось бы рвать на себе плоть. - Спасибо. – Чтобы заполнить тишину прошептал Антон, закрывая глаза. Ромка не ответил. Он приподнялся на кровати и повернулся лицом к Антону. - Посмотри на меня, - скомандовал он, когда рассмотрел в темноте всего лишь затылок парня. Недоумевая, Антон повернулся. Собрав всю свою волю в кулак, наплевав на мужское эго, медленно Ромка чмокнул Антона в лоб, как это делали женщины в фильмах про любовь. Этот жест сильно смутил обоих, но на душе Антона будто камень провалился сквозь землю. Стало так легко, будто у него выросли крылья и сейчас он находился высоко в небе. Он выдохнул так спокойно и безмятежно, и так хорошо ему не было никогда. А Ромка лёг рядом. И смотрели они друг другу в глаза. В темноте было не разглядеть, какого они цвета. Да и не очень этого и хотелось. Хотелось больше попробовать, каковы его губы на вкус. Они потянулись друг к другу почти одновременно. Непонятно, кто первый потянулся, да и так ли это было важно? Он – сломленный, разбитый, и он – твердый, но сопереживающий. Они мягко коснулись губ друг друга. Просто коснулись и все – как будто так оно и надо. Рома напорнее надавил, а Антон поддался. Хрупкой, холодной рукой он дотронулся до щеки, а уверенной, но нежной он коснулся талии и придвинул его к себе. Они нехотя оторвались друг от друга. «Я не убийца» - говорили его глаза. «Он не убийца» - подтвердили другие глаза в ответ. Антон потянулся за поцелуем и привстал на локти, нависнув над Ромой. Присел на кровать, положил обе руки ему на щеки. Рома аккуратно взял его за талию, будто Антон сделан из стекла, а любое неаккуратное движение разобьет его вдребезги, на миллион кусочков, которые никогда нельзя будет собрать воедино. Рома сел на кровати и прильнул к дрожащим губам. Он не давил, хотя и очень хотелось. Было видно, как Антон дрожит, и Рома успокаивающе гладил ему спину, притягивая его ближе к себе. Поцелуй обрел новую силу, когда Антон опустил руки ниже: на шею, ключицы Ромы, сжал ему плечи. Рома оторвался от губ и нежно-нежно, лишь слегка дотронувшись, поцеловал шею. Это было прикосновение весны, первая оттепель после нескольких месяцев суровой метели. Свежая, чистая, прохладная и одновременно нестерпимо жаркая. Антон выпустил воздух из легких и запрокинул голову назад, обнажая кожу. Рома лизнул шею, легонько куснул ключицы, показывая, что если он действительно хотел, то мог бы запросто перегрызть ему горло. Настырные, непослушные руки Ромы полезли Антону под футболку. Тот не сопротивлялся и не отбрасывал его руки. Нет, он наоборот помог «своему убийце» избавиться от одежды. И сильное, упругое тело Ромы тоже обнажилось под лунным светом. Рома повалил Антона на ковать, а сам привстал на колени. - Ты уверен? – Этот вопрос не требовал ответа, горящие ярким пламенем глаза Антона выдавали его желание с поличным. - Да. Пожирая Антона голодным взглядом Рома стянул Антону шорты. Да и сам не медлил. Лежа на спине, Антон наблюдал. Тело у Ромы красивое, будто изящное. Подкачанное, широкоплечее. Мышцы игрались тенями в тусклом лунном свете, полоской пробирающейся через злосчастную штору. Рома облизнул пальцы. Антон запрокинул голову назад. Он видел запрятанные отцом в дальнем углу третьей справа полки в кладовой кассеты. Смотрел и знал, что собирается сделать Ромка, и что нужно расслабиться. Но как тут расслабиться, черт возьми?! - Чш-ш. – Рома словно прочитал мысли Антона. – Я здесь, все хорошо. Смотри на меня. И Антон посмотрел. И тут же стыдясь собственного стона отвернулся, спрятав красное лицо рукой. Рома будто нарочито медленно растягивал его. Добавляя пальцы, то снижая, то увеличивая темп. Было больно, но было приятно. Звездочки замерцали в комнате, когда Рома надавил. От непонятных воспоминаний не осталось и следа. Они остались где-то снаружи, где-то в лесу, где его настиг нервный срыв. Рома вытащил пальцы и стало как-то пусто внутри. - Я вставляю. – Антон не успел ничего ответить, как пустота болезненно заполнилась Ромой. Он вытеснил всю пустоту вместе с воздухом из легких, и Антон шумно и тяжело выдохнул. Толчок. Выдох. Толчок. Шумный вдох. Антон обвил руками Рому и притянул к себе. Ромка двигался, сердцебиение Антона подстроилось под его ритм. Больно и тепло, когда он внутри. Пусто и холодно, когда снаружи. Сейчас не место глупым и странным мыслям. Сейчас имеет значение только одно. Вернее, только один – один Ромка. Его хриплые стоны, челка, прилипшая ко лбу. Тяжелое дыхание, губы, шепчущие его имя. Рома остановился на мгновение, приблизился и поцеловал Антона в лоб. Последний тихо вскрикнул и закончил вместе с Ромой. Обессиленно упав рядом с Антоном, Рома потянулся к нему и обнял одной рукой. - Знаешь, Тош… Ты очень красивый, когда не плачешь.