Осознавая

Все жизненные показатели в норме, кровь циркулирует по венам, разносит кислород. Тело расслабленно, пульс немного замедлен. Возможно именно сейчас, а сейчас намного более важно, чем сей час, или день, неделя, безмятежно спящему на накрахмаленном постельном белье цвета слоновой кости туловищу снится бесконечные поля, бескрайние океаны и совершенно иная жизнь. Все ныне живущие и те, кто были до, и те, кто будут после, все оболочки проименуют, дадут им характеристику и прикрепят стереотип, закрепят в чертогах разума и вернутся к своим делам. В древние времена неандертальцы для обозначения примитивных оболочек использовали рисунки, по истечении времени они упрощались, видоизменялись посредством влияния внешних факторов, развития цивилизации, превращаясь в древние языки. Пересекая века, язык меняется, социум обрастает новыми ассоциациями, новыми стереотипами. Каждая оболочка, какой бы она не была, имеет свою роль. И даже у этого умиротворенного тела есть свое имя, которое ему присвоили, когда оно только появилось, являясь оболочкой лишь косвенно, но уже оказываясь единицей скопления чего-то большего. И в начале есть только имя, а потом каждый, кому благоволит распоряжаться своим умом, выбирает для себя сам — действовать от большего к меньшему или же наоборот. Небольшая судорога заставляет мозг вернуться в реальность и покинуть чертоги сновидений, сущность на измятой кровати слегка дергается, потягивается, прогоняя остатки дремы. И данный субъект знает свое имя, выполняет свою роль в точности по заявленным правилам. И его зовут Чхве Ёнджун. Идеальная ячейка общества — работа сверхурочно, без выходных, аргументированная большим количеством обязанностей. И каждый вопрошающий легко принимает этот ответ, не задавая больше вопросов, ведь их интерес только для того, чтобы показать эту искусственную, выученную озабоченность жизнью других людей, показать иллюзию сопереживания, будто бы они рядом. Хотя, по большему счету, они забудут об этом разговоре, как только покинут кабинет и закроют за собой дверь. Переключат свое внимание на кулер с водой или такой же обезличенный диалог с другими коллегами, благополучно уйдут домой и с завтрашнего дня все начнется заново. Будь хотя бы кто-то из этих интересующихся чуть более внимательным, возможно кто-то мог бы с легкостью понять, что у всех этих переработок довольно простая причина — оттягивание возвращения домой, возможно, имеет место быть и своего рода самоповреждение, только в данном случае, вред наносится не физический. И, вероятно, для многих, физический вред куда более релевантен, чем моральный, ведь он куда более значимый, а все эти головные болезни всего лишь надуманный и навязанный меркантильными психологами и психиатрами, которым точно нужны только ваши деньги, бред. Из каждых стереосистем, переносных радиоприемников, рекламных баннеров все продают успешный успех и это пройдет сквозь года, переосмыслится, переменит свою внешность, но свою сущность сохранит в первозданном смысле. И у всех успешных по ту сторону динамиков все просто, их не волнуют проблемы приземленных ячеек, хотя они красиво обещают каждому, что можно излечиться от всех безденежных болезней. И Чхве Ёнджуну хотелось бы узнать у всех продающих, что же делать, когда ты живёшь по инерции и ни успех, ни деньги, ни время уже не то, чтобы не имеют ценности, они не несут за собой никакого смысла. И все действия выполняются уже по привычке. Каждая деталь доведена до лоска, чтобы ничего не выбивалось из общей картины тошнотворно-обыденного существования, потому что жизнью это назвать язык не повернется даже у Ёнджуна. И, можно с уверенностью сказать, что продавцы всех радостей жизни через изменение мышления, в данном случае просто исчезнут из информационного поля, искусно сместив свой угол зрения обратно на тех, кто готов глотать каждое их слово и тащить последние деньги на бесполезные курсы и непонятные лекции, которые, вероятно, легко могут затопить половину близлежащих районов абсолютно кристально чистой водой бесполезной информации. Огромный муравейник серого цвета мышиных спин с одинаковыми квартирами утопает в предрассветных сумерках. В каждом светящемся окне офисные клерки собираются на работу, затягивают узлы на галстуках, гладят рубашки. На Ёнджуна из зеркала в ванной смотрел абсолютно чужой человек. Фиолетовые впадины под глазами уже не казались чем-то новым, но с каждым днем становились все больше, вписываясь в его обыденность. И не узнавать себя по утрам стало обыденностью, усталость на грани истерики превратилась в стиль жизни. Сигареты убивающие нервную систему и легкие; кофе в крови до состояния тошноты и темноты в глазах. И галстук затянутый потуже, что дышать иногда уже невозможно. Обезболивающие горстями, как ворованных бесплатных конфет на ресепшене в банке, коэффициент полезности от таблеток, в общем-то, соотносится с банковскими леденцами. Зато существование не кажется таким уж паршивым. Можно унять тревожность мелкой моторикой, собрать журавля из чеков супермаркета на суммы в пару долларов, которые разбросаны в выдвижном ящике стола вместе с оригами. Журавлей в ящике так много, что казалось весь офис пытается от тревожности вылечиться. Их количество каждый день умножается на два, уборщики выбрасывают только половину из чистой вежливости и с позиции, что если не ликвидировать хотя бы это, то они заполнят все задание. Хотя, в этих ящиках и нет более подходящих вещей под хранение. В один момент работа поставила жизнь на ускоренную перемотку, изредка в ней случаются заедания, где тебя возвращает в реальность на час. Дереализация в затянувшемся приступе отступит, как будто давая разрешение сделать глубокий вдох. Только, казалось, для Ёнджуна такие моменты были сродни смерти. Будто весь воздух из лёгких забирают и насильно заставляют снова учиться дышать, ходить, думать, чтобы через определенный промежуток времени снова отнять всю чувствительность к окружающему миру. И Чхве может снова дышать, снова ходить, жевать и не думать. Не думать ни о чем, просто существовать по инерции. Он давно забыл о том, каково это чувствовать что либо. Каково это различать улицы, дома цвета пыльного асфальта и потерянные лица. Все эти лица такие же сереющие, как и окружающая среда, в которой Ёнджун находится неизвестное количество времени, он сбился со счета и просто перестал считать окончательно. Многоэтажки, окружающие со всех сторон, столпились, давят своим величием, нависают и угрожающе напоминают, что завтра начнется снова. Завтра наступает непременно, как бы ему не хотелось, чтобы завтрашнего завтра никогда не произошло. Только завтра станет сегодня, а сегодня станет сейчас. Он никогда не сможет этого избежать. И Ёнджун перестал пытаться. Ристретто, покупаемый в каждый перерыв на покурить, в один день потерял запах, через неделю потерял вкус. И как бы Ёнджун не ссорился с бариста, которые уверяли его, что не меняли зерно и не нарушали заявленных свыше технологических карт, вкус не вернулся. Ни через месяц, ни через полгода. И он смирился и с этим. Он мог бы начать плакать и умолять, как ему того и хотелось, он мог свернуться в клубок и спрятаться в углу. Но у него ничего не осталось. Одно лишь напоминание от нависающего тлена уставшего больного города не исчезло, чтобы он помнил хотя бы о том, что будет завтра. Паланик писал, что Джордж Оруэлл ошибался насчет Большого Брата — он не следит за тобой, он поет и пляшет, достает кроликов из волшебной шляпы, делает все, чтобы тебя занять, пока твое воображение чахнет и отмирает, превращаясь в бесполезный придаток, типа аппендикса. Каждое завтра этого не существует. И каждое сегодня легко отрицать это до момента, пока не посмотришь в зеркало. Пока не увидишь фиолетовые круги под глазами; пока не найдешь мятый галстук забытый на стуле; пока не уронишь последнюю пачку сигарет в шахту лифта, корчась в попытках ее поймать. Но только сейчас поймешь, что это так. Туман подберется к самым окнам, тихо просочится в комнату, забирая сны о бесконечных полях и бескрайних просторах, унося их вместе с ветром и зарождающимся рассветом. Последние кусочки, которые остались ему из прошлого. О которых он никогда не вспомнит. Чтобы проснуться и пойти сквозь безликую толпу на любимую работу, складывать оригами из чеков, ссориться с бариста и выкуривать по полторы пачки сигарет. На пачке пишут — какие-то с вишней, но на вкус они похожи на сгоревший картон. В этом сегодня все валится из рук, в этом сегодня все раздражает больше обычного. Перерыв кончается через восемь минут тридцать пять секунд. Очередь подходит. — Ристретто сделайте, по карте, — Ёнджун не запоминает людей, но сейчас он уверен, что видит этого человека в первый раз в своей жизни. Сейчас он уверен, что он бы запомнил. — Да, конечно, вы можете оплачивать. Кстати, попробуйте нашу свежую выпечку! — всего лишь очередной заученный шаблон. Чхве только кивнул в ответ. Сегодня ничего не изменится. Безвкусный напиток как обычно провалится в недра, словно то просто традиция, которую он поклялся блюсти несмотря ни на что. — Ристретто готов! — светловолосый парень ловко отправил стакан в зону выдачи. Все повторяется. Но сейчас как-то не так. Какой-то странный запах — чужой, незнакомый, пробивается сквозь его барьер. Ёнджун резким движением опустошает стакан. Оно приходит не сразу. Тепло знакомо разливается по телу, но он чувствует что-то еще. — Что вы сделали? — Ёнджун обратился к бариста. — Вы что-то поменяли опять в зерне? Как это получается? — Простите, я вас не понимаю, я ничего не менял. Вам что-то не понравилось? — молодой человек был озадачен, слегка напуган. — Почему у него есть вкус? Почему я чувствую его вкус? — это был крик непонимания, отчаяния и страха. Это был страх того, что снова придется дышать и думать, что снова придется осознавать. — Но ведь у него и должен быть вкус. Или он вам не понравился? Я могу переделать, если вы позволите, — на бейджике значилось имя Чхве, но вторую половину Ёнджун не мог разобрать. Бомгю? — Нет, нет, нет, не нужно, не нужно, — до конца перерыва две минуты пятнадцать секунд. Паника забралась за шиворот и перевернула все с ног на голову. Но за дверьми, кажется, все так же сегодня. Вероятно, это было всего лишь минутное помутнение, его снова заставили двигаться и осознавать удушающую реальность. За ристретто не выдали чека, но вернуться и сделать выговор у Чхве Ёнджуна не хватило смелости. Перспектива возвращения сознания пугала его до дрожи в пальцах и тахикардии, совсем скоро это пройдет. Его устраивает мышино-серый цвет, постные и пустые лица, ему незачем изменять себе. Ёнджуну не обязательно переключаться на кулер с водой или других коллег, имена которых он не помнил. Фокус его сознания просто отсутствует, чтобы сосредоточиться хотя бы на чем-то. И возможность, что ему придется снова это переживать, напрягала и сверлила подсознание. Приступы дереализации, тянувшиеся через все его существо, почему-то не возвращаются. Они не вернулись ни через час, ни через два, ни ко времени, когда нужно было уходить домой. Чхве Ёнджун заблудился в своем дворе, перепутал этаж и номер квартиры. Он не помнил, какой ключ подходит к его двери. Зацепился рукавом пиджака за комод, опрокинул цветочный горшок, споткнулся об обувь. Кажется будто здесь был кто-то, кто все переставил, сдвинул на миллиметр, создавая пугающий хаос. Он не мог перестать чувствовать, он не мог перестать думать. И почему у этой картины такие ужасно яркие цвета, от которых рябит в глазах? Для чего он вообще ее тут повесил. Наверное, Ёнджун сегодня просто устал. Может быть, забывшись во снах, через пару часов он проснется и никогда совсем не вспомнит об этом сегодня. Снова потеряет себя в куче темных голов, бегущих по срочным делам. Может он когда-нибудь снова найдет себя в затерявшемся парке, среди нависающих плакучих ив, среди солнечных зайчиков, которые отражаются от мириад листьев. Может быть сегодня тихий туман обойдет его открытые окна, оставит его сны и проберется к кому-то другому. Чхве Ёнджун открыл глаза. Часы монотонно и тускло светили в предрассветных сумерках, показывали совсем раннее утро. Ему снился цветущий парк. Каждая клеточка тела болела и ныла, в голове гудели мысли. Он проснулся. На тумбочке возле кровати стоял граненый стакан с водой, электронный будильник и ночник, в котором давно сели и заржавели батарейки. Валялась кипа каких-то бумажек, фантиков. И все было покрыто слоями пыли, в стакане плавала грустная мошка, казалось, что к этому месту давно никто не прикасался. На кухне было пусто, из радио слышались слабые помехи. Шкафы были липкими, будто то была потолочная ловушка для мух. Костюм цвета ляпис-лазури одиноко болтался в шкафу. На полке в ванной скопилась вода. Зубной щетки не было видно. Как он мог это все растерять? Улица встретила запахом сырости и свежестью воздуха. Тело ныло и не поддавалось движениям, тяжесть тянула к земле. Разноцветные шапки, зонты и шарфы раздражали на периферии. Солнце только тянулось, показывая свои первые лучики. Хотелось курить, но у сигарет был ужасный привкус вишни, от приторности которого хотелось блевать. Чхве Ёнджун шагал вперед по сырому асфальту. Кофейня появилась перед глазами так же внезапно, как и мысль о том, что хочется выпить американо. Возможно это спасет его от отвратительных ноток вишни во рту. Вчерашний день свербил на подкорке, наводя непонятный страх, казалось, что сейчас случится что-то плохое. Он перейдет дорогу, зайдет в знакомые двери, он уверен, что бывал здесь. Поздоровается, может встретит кого-то знакомого. Может он знает бариста на смене. Сделает комплимент его волосам цвета зреющей ржи, они обсудят погоду и планы на день. Он расскажет про радио, которое перестало работать, про уставшую грустную мошку в стакане. Про отвратительно-приторный вишневый вкус сигарет, что синий цвет костюма раздражает все больше. Что он хочет бросить курить и перестать пить кофе, но это место заставляет его возвращаться. Скажет, что ему снился парк и солнечные зайчики, возможно они были даже там вместе? Возможно он даже обнимет его на прощание и пообещает зайти в обед. Может быть они даже друзья или наверное даже больше. И сейчас его мысли копятся и развиваются в целые вселенные, казалось, это даже не было вымыслом, красивым сюжетом. Ему казалось, что это было правдой. А что было дальше? Он выполнил свое обещание? Машины проносились мимо в бешеном темпе и это пугало Ёнджуна, они внушали ему тревожность. Он чувствует, что там за поворотом будет что-то страшное, что-то что он не сможет вынести. Но он не понимает этого чувства. За поворотом пустующая улица, которая заканчивается аркой. За забором виднеются ивы, одинокие лавочки, знакомое место. Чхве Ёнджун оглядывается в попытке найти то, что на подсознании заставляло его трястись от страха. Казалось, эта богом забытая улица совсем обычная, только странная перегородка перед съездом к ней выбивалась. Кофейня стояла одиноко, не подавая признаков жизни. Фонарные столбы, которые погасли всего пару часов назад, грустно склонились над мощеным тротуаром. Возле одного мелькало цветное пятно, которое невольно бросалось в глаза, стоило чуть напрячь зрение. Маленький алтарь, дань уважения, память близких. Тускнеющий от времени веночек, маленькие свежие анемоны украшающие фотографию улыбающегося человека. Маленькая табличка взгромоздилась рядом: «Мы скучаем по тебе каждый день, Чхве Субин». Ёнджун кажется вспомнил. Он не успел рассказать, что кулер с водой на работе сломался, что уборщики оставили на столе его оригами из чека, хотя он явно подходил под критерии мусора, что последняя пачка вишневых сигарет провалилась в шахту лифта и он тщетно пытался ее достать. Не успел поделиться историей про то, как после первого появления конфет на ресепшене их кто-то украл. Не успел сказать, что с коллегами обсуждали кофейни, не успел спросить про ристретто, про который ему рассказали и ему так понравилось это слово. Он не успел?