Поздно

— Ты мог бы хоть немного подождать! — обиженно закричал мальчик, бросаясь вдогонку другому. Тот ничего не ответил, лишь медленно брёл вдоль широкой шумной улицы. Его спутник вздохнул и наконец поравнялся с ним. Кавех увидел этого странного мальчика, когда вместе с мамой пришёл по её делам в Академию. Он не впервые встречал его, всегда одинокого и всегда печального, и всё не находил возможности подойти и познакомиться. Что-то внутри подсказывало, что им стоит подружиться. И вот, пока Кавех объяснял матери, куда отправляется, нелюдимый мальчишка был на полпути к улице Сокровищ. Странные седые волосы ребёнка были коротко выстрижены, на лбу торчала смешная прямая чёлка. Он торопливо шёл вперёд, прижав локтями к груди толстую книгу и закрыв уши ладошками, но при всём старании двигаться совсем быстро он не мог, а потому Кавех догнал его в несколько прыжков и принялся дëргать за рукав в попытке обратить на себя внимание. Когда мальчик наконец посмотрел на него, его глаза напоминали глаза загнанного в угол зверя, напуганного и несчастного, поэтому Кавех отшатнулся. Но рука незнакомца по-прежнему оставалась в его собственной, седой мальчишка покачнулся, и оба ребёнка неуклюже свалились на землю. Кавех с широкой улыбкой обратился было к мальчику, но тот обхватил коленки руками и тихонько всхлипывал. Тогда он на четвереньках подполз к нему и взял его маленькие ладони в свои, заглядывая в заплаканные глаза. — Эй, эй, ты чего плачешь? Мальчик лишь помотал головой, отводя взгляд в сторону. — Что-то случилось? — не сдавался Кавех. — Больно. — Где больно? — Везде. — Эй, как тебя зовут? Сколько тебе лет? — Аль-Хайтам, — прошептал мальчик, с каждым словом всё сильнее сворачиваясь в калачик, словно пытаясь спрятаться от страшного внешнего мира. — Мне... Мне пять... — А я Кавех, мне семь, не бойся меня! Где твоя мама? Давай найдём её. — Мама умерла... Папа тоже умер... Кавех почувствовал, что от слов аль-Хайтама в его глазах тоже появились слëзы, но он постарался взять себя в руки и помочь младшему. — А с кем ты живёшь? — Бабушка. — Где сейчас бабушка? — Не... Не знаю. Кавех понял, что мальчик потерялся. Он был совсем маленьким и, возможно, не очень здоровым, поэтому неудивительно, что яркие краски и крики толпы так испугали его. Он присел рядом с аль-Хайтамом и прикрыл его уши руками, отгораживая от снующих тут и там горожан в разноцветных одеждах и громко болтающих о скидках торговцев. — Тебе больно, потому что ты упал? — спросил он, придвинувшись почти вплотную. Аль-Хайтам помотал головой, не переставая мелко дрожать и судорожно прижимать к груди книгу, как будто она единственный его путь к спасению. — Всегда больно. Кавех не знал, сколько они просидели так, обнявшись, на обочине шумной улицы. Аль-Хайтам так и не смог окончательно успокоиться, хотя и плакать перестал. Смутно нынешний Кавех сможет вспомнить, как какая-то немолодая женщина подбежала к ним, что-то причитая, вырвала из рук Кавеха своего внука и, не переставая встревоженно щебетать, удалилась с ним, не сказав напоследок и слова. Кавех так и не рассказал маме о своём новом знакомстве, но это глубоко отпечаталось в его памяти. Странный седой аль-Хайтам, его дрожащие тонкие руки, слëзы, страх перед шумным городом. Та женщина, которая наконец смогла разыскать потерявшегося внука, толстая книга в руках, слова об умерших маме и папе... Кавех всегда был впечатлительным, поэтому даже через несколько лет он всё ещё помнил об аль-Хайтаме, хоть и ни разу с тех пор не встречал его на улицах Сумеру. Скорее всего, они переехали. Он думал, что не забудет, но жизнь подкинула ему слишком много испытаний, и Кавех с трудом мог вспомнить о мальчишке, которого встретил лет десять назад. Совсем юный студент Кшахревара, уже подающий большие надежды, уныло брёл по Академии, вперив взгляд в каменный пол. Возвращаться домой не хотелось, всё там стало чужим и пугающим, он подумывал о его продаже. Мать вчера наконец забрала последние вещи и навсегда уехала в Фонтейн, оставив сына одного. Он не был против. Если новый брак поможет маме жить счастливо — Кавех всегда поддержит её решение. Он вообще был готов на что угодно, лишь бы его близкие были счастливы. К тому же, отец тогда погиб именно по его вине... Кавех не заметил, как по щекам потекли непрошеные слëзы. Если бы кто-нибудь сейчас увидел звезду даршана в таком виде, не обошлось бы без позорных замечаний в его адрес. Кавех врезался в кого-то и машинально собирался обойти стороной, но незнакомец шагнул вместе с ним и вложил что-то в ладонь, прежде чем пойти дальше. Кавех удивлëнно поднёс руку к лицу и обнаружил отданный ему платок. Из самой дешёвой ткани, с вышивкой тигра-ришболанда в уголке и слабым-слабым запахом сладкой пряности. Кавех недоумëнно рассматривал его, а потом обернулся и посмотрел вслед уходящему. Юноша, совсем недавно перешангувший порог детства, маленького роста, хилый и щуплый, отчего форма Академии сидела на нём неопрятным мешком. Седые волосы торчали во все стороны, но несмотря на пристальный взгляд Кавеха, студент не обернулся и продолжил свой путь по коридору. Кавех вытер лицо платком, приводя себя в порядок, и в голове его ярко вспыхнуло воспоминание: такой же хилый и седой мальчик отчаянно закрывает свои уши, потом Кавех утешает его возле какой-то фруктовой лавки, и от старомодной одежды мальчика пахнет такой же пряностью, что и от платка с забавным тигром... Кавех прошёл до соседнего коридора и внимательно посмотрел на доску, где был вывешен список абитуриентов Академии в этом году. И среди рядов незнакомых имён взгляд его выхватил лишь одно: аль-Хайтам. Вопреки надеждам Кавеха, их дружба не сложилась. Он специально нашёл старого знакомого, подкараулив его исходя из расписания, но аль-Хайтам лишь кинул на кшахреварца безразличный взгляд и снова сосредоточился на книге, которую читал. Кавех стоял рядом и с полчаса напоминал ему, что они знакомы, рассказывал, как жил все эти годы и спрашивал, как проходила его жизнь. Лишь спустя полчаса такой беседы аль-Хайтам снял наушники и спокойно спросил: — Ты что-то говорил? Кавех замер с открытым ртом, осознавая, что этот высокомерный индюк его, оказывается, вовсе не слушал. Он повторял попытку снова и снова, здоровался с Хайтамом при каждой встрече, но в ответ получал лишь этот равнодушный взгляд серо-зелёных глаз. Вскоре Кавех отрëкся от попыток общения со странным юношей, но у судьбы были на них другие планы. Каким-то образом через несколько лет они оба оказались заняты совместной проектной работой. Ох, это было непростое время, потому что Кавех, наконец, во всей красе увидел своего напарника. Аль-Хайтам нагло делал лишь чётко закреплённую за ним часть работы и нисколько не переживал за успехи архитектора. Кавех считал его невыносимым, мерзким и раздражающим. Хуже всего приходилось тогда, когда Хайтам принимался его поучать, якобы Кавеху следует быть увереннее в себе и своих достижениях и не забывать о своих нуждах в попытке помочь окружающим. Да что он вообще понимает, сам эмпатией не наделён, ещё и учит этому! Таким образом Кавех выработал себе неприязнь к аль-Хайтаму. Они спорили, кричали друг на друга, ссорились, но каждый раз встречались вновь. В следующий раз небеса свели их вместе после строительства Алькасар-сарая. Величественный дворец служил поводом для гордости молодого, но уже знаменитого архитектора. Но аль-Хайтам, стоило ему встретить сияющего Кавеха, лишь спросил: — И стоило ли оно того? Он имел ввиду долги, в которые тот по неосторожности влез ради строительства, бессонные ночи, полные творческих мук, и бесчисленные кризисы, когда Кавеху хотелось уничтожить всю свою работу из-за малейшей ошибки. Тогда он, расстроенный тем, что аль-Хайтам напомнил ему о его проблемах, не сдержался и влепил ему пощëчину. Аль-Хайтам в последние годы почти догнал его в росте, да и мышечной массы набрал неплохо, но от не особенно сильного удара Кавеха шагнул назад и чуть не упал. Воротник его отогнулся, обнажая плотные ряды бинтов, но Кавех не обратил на это внимания, раздосадованно направляясь прочь. Но вскоре после этого архитектор переехал жить в некогда принадлежавший им обоим дом. Денег катастрофически не хватало, и Хайтам якобы по доброте душевной предложил Кавеху свою поддержку. Он уже занимал должность в Академии — хоть и невысокую, но заработок, в отличие от Кавеха, имел стабильный. Тому думалось, что выше его непереносимость этого высокомерного лица уже быть не может, но он ошибался. Теперь каждое утро начиналось со спора, заканчивалось спором, и нигде Кавех не мог найти спокойствия. Аль-Хайтам практически всё время проводил или у себя в кабинете, или на работе, но минутку на ругань с соседом всегда находил. И если он ругался в основном по делу, скрыто переживая за Кавеха, хоть тот того и не принимал, сам архитектор при малейшей оплошности поносил его на чëм свет стоит, оскорбляя справедливо и не очень, каждый раз находя новые причины, почему аль-Хайтам — идиот. Тот день заставил его пожалеть обо всëм, что он ранее делал. Всё начиналось как обычно — вместо утреннего кофе ворчащий аль-Хайтам, вместо завтрака в постель — сонно ругающийся в ответ Кавех. Вскоре архитектор отправился на встречу с заказчиком, а ближе к вечеру вернулся домой, что-то задорно напевая себе под нос. Хайтам наверняка допоздна останется в Академии, поэтому он пребывал в хорошем расположении духа, рассчитывая принять ароматную ванну и потом засесть за чертёж прямо в гостиной. Но комната пустой не была. На полу в неестественной позе лежал полуобнажëнный аль-Хайтам, раскинув руки и ноги в стороны. Его тело покрывали чëрные чешуйки, а грудь поднималась медленно и с трудом, но всё же он дышал. Кавех пулей выскочил из дома, не думая о том, что кто-то сможет узнать, где он живёт, и кинулся искать врачей в Бимарстане. Вскоре он сидел на краешке кресла, нервно заламывая пальцы, и ждал вердикта. Он прекрасно осознавал, что значат эти чешуйки, и что именно случилось с аль-Хайтамом, но упорно отказывался в это верить, надеясь, что врач вот-вот обернётся и скажет: «Зачем же вы переживаете? Он здоров как бык». Но Хайтам не был здоров, и если бы не собственная глупость, Кавех бы давным-давно об этом догадался. Ещё тогда, двадцать лет назад, маленький мальчик был болезненно-бледным и совсем слабеньким. Кавех мог заметить, что Хайтам не носит одежду, обнажающую кожу. Он мог видеть, как сосед по вечерам принимает какие-то настойки и гремит баночками с мазями в своей комнате. Он бы давно понял, что аль-Хайтам вовсе не из-за лени иногда пропускает работу. — Элеазар. Последняя стадия, — выносит приговор врач, что-то чиркая в своём маленьком блокнотике. Кавех ненавидит этот блокнотик, этого врача, эту комнату, аль-Хайтама, что всё это время скрывал болезнь, и себя, потому что как можно быть настолько глупым и не разглядеть бросающихся в глаза симптомов болезни у человека, с которым живёшь бок о бок? — Это не лечится, — скорее убеждает сам себя, нежели спрашивает Кавех. — Сожалею, но так. Элеазар уже поразил внутренние органы, ингибирующее лечение теперь не поможет. Господину аль-Хайтаму осталось несколько дней. Нам нужно согласие его или его родственника о том, чтобы увезти его в больницу. Кавех не ожидал, что всё настолько плохо. Несколько дней. Отвратительный срок. — В больницу? Значит, есть ещё надежда?.. Врач не ответил. — Вы кем ему приходитесь? С вашего согласия мы могли бы забрать господина... — Не-ет, — прохрипел аль-Хайтам, приоткрывая глаза. Врач, заметив, что пациент пришёл в себя, засуетился и принялся прикладывать к его телу какие-то мешочки. — Никакой больницы. — Ох, господин аль-Хайтам, вы не в себе, пускай такое важное решение принимает ваш супруг... Хайтам рассмеялся, но резкая боль пронзила всё его тело насквозь, и он закашлял, отхаркивая сгусток крови на белоснежную простыню. — Мы не супруги! — запротестовал Кавех. — Но если это поможет ему, увозите его в больницу! — Это не поможет... мне осталось недолго, и я... хочу провести это время... дома, — он говорил с придыханием и длинными паузами, и у Кавеха, привыкшего к уверенным речам соседа, замерло от сострадания сердце. Сотрудник Бимарстана лишь достал из чемоданчика бумаги и попросил аль-Хайтама подписать их дрожащей рукой. Он оставил какой-то пузырëк на столе и направился к выходу. — Принимайте обезболивающие лекарства. Этих таблеток должно хватить. Должно хватить на тот безумно короткий промежуток времени, в который он ещё будет жив. — Зачем ты отказался от лечения? — закричал Кавех, стоило двери закрыться. Аль-Хайтам поморщился от его громкого голоса. Архитектор недоумëнно воззрился на него и осознал свою ошибку. Каждый раз, когда он повышал на соседа голос, этим доставлял дискомфорт его ослабленному организму. Чувство вины поднялось со всего тела и тяжёлым комом застряло в горле, как будто Кавех сейчас тоже начнёт кашлять. Он ведь даже не думал о болезни. Он считал Хайтама невыносимым и раздражающим, в то время как тот медленно умирал и ничего не говорил. Ну зачем же держать всё в тайне? Зачем храбриться, выставляя себя сильным, зачем продолжать жить как ни в чëм не бывало? Кавеху хотелось сесть на пол и по-детски заплакать, осознание того, как отвратительно он относился к аль-Хайтаму все эти годы, убивало его изнутри. Он сам во всём виноват. Быть может, если бы он лучше относился к аль-Хайтаму, был внимательнее и заботливее, тот сейчас не лежал бы перед ним в столь жалком виде. Кавех тонул, медленно погружался в пучину отчаяния, но именно он же и был тем, кто проделал в своём корабле пробоину. Вот бы скорее потонуть окончательно, опуститься на дно и раствориться в воде, проткнуть собственное сердце ножом, разодрать грудную клетку когтями, вычеркнуть себя из Ирминсуля — лишь бы исчезнуть, лишь бы больше никогда не причинять вред людям! Кавех бы всё отдал, лишь бы кто-нибудь вручил ему машину времени, которая перенесёт его в прошлое и исправит все ужасающие ошибки. Но ничего уже не вернуть. Ему пришлось вернуться в реальность из тьмы собственных размышлений, и хотя реальность казалась такой же мрачной, всё же аль-Хайтам был укрыт белоснежной простынëй, яркий солнечный свет из окна заливал комнату, и это сбивало с толку. У него совсем немного времени, он должен успеть возместить все злые слова, сказанные соседу. Он словно не помнил таких же поступков со стороны Хайтама. Это уже неважно. Он присел возле постели и взял руку мужчины в свою, глядя влажными глазами на его измученное лицо. Пальцы секретаря дëрнулись и слабо сжали протянутую ладонь. — Кавех... — произнёс он. — Почему плохо мне, а плачешь ты? После этих слов Кавеху стало ещё хуже. Он чувствовал себя ещё более виноватым — строит из себя жертву, в то время как напротив него угасает человек. Слëзы чуть было не полились по его щекам, но он сделал над собой усилие и улыбнулся, впервые соглашаясь со словами соседа. Пришлось наспех починить корабль и ненадолго забыть о том, что под ногами бушует море сожалений, желающее поглотить с головой. — Ты прав, аль-Хайтам. Тебе нужно чем-то помочь? Он вяло помотал головой, как брошенная ребёнком игрушка. Одно дуновение ветерка, и разорвëтся на части. Невыносимо было видеть всегда сильного и уверенного учëного таким ослабленным. — Это ведь... С самого детства? Аль-Хайтам кивнул. — А ведь вообще не скажешь с виду. Ты старательно лечился? Снова кивок. — И я не замечал этого... Я же мог увидеть, как ты принимаешь лекарства, мог успеть помочь... — Кавех. — Одëрнули его. Архитектор замолчал и крепче сжал бледную руку аль-Хайтама. После длительной паузы он неожиданно решил продолжить говорить. — Кавех, пообещай, что когда я умру, — он кашлянул, и глаза его заслезились от боли. Ему приходилось говорить с остановками, глубоко вздыхая после нескольких слов. — Ты будешь ценить... себя. — Что ты имеешь ввиду? — Глупый. Некому будет следить... кха...за тобой. И ты дашь другим... сделать тебе больно... кха-кха... Кавех, волнуясь, поспешил подать ему стакан с водой, после чего Хайтаму стало несколько легче. — Почему мне должны сделать больно? — Мир жесток к таким... как ты. Добрым, открытым... и честным. Кто же кроме меня будет отчитывать тебя за излишние жертвы, — последнюю фразу он проговорил целиком, но это стоило ему ещё одного приступа кашля. Когда всё прошло, Кавех взирал на него огромными медовыми глазами, полными сожаления. — Так ты... Ты ругался не на меня... — он тоже заговорил с придыханием, но, в отличие от собеседника, из-за тревоги. — А на моё отношение к другим? Ты ругался, потому что заботился? На лице аль-Хайтама мелькнула тень улыбки, и Кавех тотчас же подразнил бы его за столь редкое проявление чувств, но не сегодня. — Ты же всецело растворишься... в собственном желании помочь... Кавех... Помни, что ты прекрасен... Не позволяй... разубедить. — Я прекрасен? С чего это ты так заговорил? — Я был глуп... Когда боялся напоминать... тебе об этом... чаще. — Хайтам, ты такой невыносимый придурок, — прошептал Кавех, еле слышно всхлипывая. Он наклонился, осторожно прикасаясь к разгорячëнному лбу аль-Хайтама своим. Сбивчивое дыхание больного опаляло его лицо обжигающим пламенем, оно больно жгло, но вместе с тем и дарило тепло. Кавех подумал, что если бы понял всё раньше, таких моментов было бы в разы больше. Теперь же в его памяти останется лишь это робкое прикосновение. Но Хайтам, видимо, думал иначе. Его рука, до этого покоящаяся на груди, слабо обхватила край рубашки Кавеха, опуская его ниже. Он почувствовал на губах отпечаток чужих — сухих, потрескавшихся, но нежных и, кажется, любимых. Кавех лишь сейчас понял, что волна жара, поднимающаяся в груди при виде соседа, была вовсе не гневом и не раздражением. И сейчас, когда аль-Хайтам целовал его, внутри вновь бушевал пожар, краска прилила к лицу. Они не торопились, осторожно касаясь друг друга, но внезапно Кавех снова вспомнил о том, что через несколько дней его не станет, и в огонь подлили масла и воды, раздувая его до небес и вместе с тем превращая в тлеющие угольки. Он всё-таки не смог сдерживаться и разрыдался, позорно и омерзительно. Их первый и последний поцелуй на вкус оказался солëным, горестным и безвыходным. Лица обоих оказались в кавеховых слезах, и когда он отстранился, Хайтам утëр его глаза уголком простыни. Рукав в этот миг задрался, и взгляду предстали ужасные чëрные чешуйки на его дрожащей руке. Кавех снова всхлипнул, и, мягко взяв его ладонь в свою, невесомо коснулся губами воспалëнного места. Но всё же даже столь осторожное прикосновение вызвало боль у аль-Хайтама, и он невольно отдëрнул руку. — Ох, прости, пожалуйста, я не знал, что тебе будет больно, прости, прости, я такой ужасный... — Кавех, — снова заставил его замолчать аль-Хайтам. И Кавех остановился. Последующие дни они провели рядом. Кавех практически не отходил от постели аль-Хайтама. Он давал ему лекарства, приносил еду, занимался его гигиеной, читал вслух скучные книги и тихо рассказывал какие-то детские сказки. Тело секретаря окончательно парализовало, и он почти не мог говорить, но всё же пытался криво улыбнуться Кавеху. Они ни разу не поссорились, в доме царила тишина, хоть и не приятная, а, скорее несколько угнетающая. Аль-Хайтам ушёл спустя четыре дня. Не мучаясь и уже слабо осознавая происходящее. Кавех тихо сидел у изголовья кровати, поглаживая холодную ладонь... друга. Не соседа, не неприятеля. Друга. Может быть, даже больше. Он, кажется, даже успел задремать, но, собираясь предложить аль-Хайтаму воды, обнаружил, что он уже не дышит. Кавех провёл по его мягким седым волосам рукой и вышел из комнаты. *** Солнце заливало всё вокруг радостным светом, птицы громко щебетали, спрятанные в густой кроне деревьев. Люмин блаженно прикрыла глаза, наслаждаясь теплом. Она неторопливо шагала вслед за Кавехом, позвавшим её на прогулку. Тот, кажется, тоже пребывал в хорошем расположении духа, с интересом оглядываясь по сторонам. — Кстати, Люмин! — вдруг нарушила тишину Паймон. — Ты в итоге ответила на письмо Дуньярзады? — Пока что нет. Я начала писать, и... Кавех, что-то случилось? Мужчина удивлëнно смотрел на неё со странным выражением лица. Люмин помахала рукой перед ним. — Эй, ты чего это? — Дуньярзада... Я как-то делал проект для её семьи. Я не знал, что она ещё... жива. — Ой, что ты такое говоришь, — запищала Паймон. — Если ты про её элеазар, то она поправилась! — Правда? — тихо спросил Кавех. — А как? — Мы с Путешественницей спасли Ирминсуль, и больше никто в Сумеру не болеет! Разве ты не слышал? Архитектор покачал головой. Он жил в отдалении от города и предпочитал не соваться туда без повода, из-за чего новости достигали его ушей с запозданием. — А что такое? Ты болел элеазаром? У тебя кто-то болел эле... Люмин шикнула и отвесила компаньону лëгкий подзатыльник, отчего Паймон возмущëнно заверещала. Кавех же опустился на колени, пачкая брюки сырой землëй, и сжал рукой свисающую с шеи ленту, на конце которой висел осколок зелёного зеркала. Владельца зеркала не стало два года назад. Кавех не мог выдавить из себя ни слова, продолжая неотрывно смотреть на блестящее стекло. Наконец он хриплым шёпотом проговорил: — Хайтам, дурак. Ты мог бы хоть немного подождать.