Кем ты хочешь стать, когда выпьешь?

Я уезжаю в самый разгар вечеринки. У неё — короткая юбка и бальзам со вкусом черники, У неё — кольца на пальцах, ключицы открыты, волосы пахнут летом, И я уезжаю пока ты просто целуешь ее у бара, пока вы хотя бы одеты. [пока она просто прикуривает от твоего огня, ты уже ненавидишь ее за то что она — не я, но…]

• Виктория Marla Власова

      Дима уезжает в самый разгар вечеринки. Перед глазами пелена, и ему отчаянно хочется верить, что это табачный дым застилает ему дорогу. Не глубокая ярость, дерущая внутренности. Просто едкий сигаретный смрад. Он выныривает из бара под Басту, теряет по дороге кошелёк и дико бесится, когда возвращается назад, чтобы его поднять. Он преодолевает бешеную тягу, делая пару шагов к выходу, потому что к барной стойке магнитит невероятно сильно.       Ждал ли он этого, когда лез к пьяному Шепсу под бок, когда сверкал своими игривыми глазами в его сторону на съемках, когда писал ему в пьяном угаре, обнажая душу? Не ждал. Матвеев до беспамятства желал получить то, за чем гнался, просто потому что не привык упускать рыбу, единожды ускользнувшую из рук, в свободное плавание. Саша был для него чем-то вроде трофея: недоступный и мрачный, когда прикасаешься к его зоне комфорта, но такой открытый и страстный, когда сам лезет к тебе в сердце. Протяни руку, и он оттяпает её по локоть, потому что так проще. Это освобождает от ответственности за то, что ты сожмёшь эту протянутую ладонь и подаришь надежду. Да разве это надежда, когда тебе тянут руки, стоя на коленях?       Вот и сейчас Дима не понимает, за что с ним так обходятся. Свежий воздух приятно охлаждает взмокшую шею. Он останавливается на тротуаре, вжав голову от пронизывающего тело ветра. Не нужно быть экстрасенсом, чтобы почувствовать сверлящий взгляд между лопаток. Диме становится тошно, потому что приходит понимание того, что он отчаянно нуждается в этом взгляде, сковывающем дыхание. И плевать, что Сашка сейчас зажимает длинноногую девчонку у бара. Взгляд-то его гуляет по Диме, который щипает себя за щёку и чуть ли не плачет — это всё не сон.       Чернокнижник суёт руки в карманы, чтобы в следующее мгновение крепко затянуться. Отточенное движение, почти неуловимое в темноте переулка: фильтр в зубы, рука к зажигалке, щелчок, испарение мыслей. Он выдыхает дымовое облако вместе с собственными эмоциями. Дима думает, глядя на своих грязные ботинки, действительно ли он получил то, за чем гонялся? Сейчас Матвеев выглядит как трубочист, связанный по рукам узким дымоходом, в который сам залез и теперь сил вылезти не хватает. Хватает только на то, чтобы плевать всем под ноги и много курить. И стоять на коленях перед Шепсом, потому что сам проебался. Сам выбрал забрать сердце грешника.       Сил не хватает. Дима оборачивается и тут же натыкается на его взгляд. Будто Шепс всё это время разглядывал его затылок, и знал, что Матвееву не хватит воли противиться его сигналам.       — Что за хуйню ты устроил? — Одними губами шепчет чернокнижник, перетирая между пальцев тлеющий фильтр.       Сашка хитро улыбается. Закусывает губу и стыдливо прячет глаза в своем стакане.       — Заканчивай. — Дима не пытается докричаться. От молитв толку и то будет больше.       Медиум тут же теряет запал. Его глаза тускнеют, а с лица стекает иллюзия удовлетворения, ибо он больше не изображает эйфорию. Зато хватка на талии эффектной блондинки крепчает. Матвеев отворачивается, потому что знает, ради чего Шепс привлекает внимание. Разве есть какой-нибудь утешающий вариант развития событий, когда твой парень хватает шлюху в баре за горло и с жаром льнёт к её лицу?       Таксист попадается неразговорчивый, будто по заказу. Но эта гнетущая тишина придавливает Диму к сидению и смело выталкивает наружу воспоминания. Хотя сейчас их легче назвать стартовыми точками. Точками невозврата.       Вот Шепс стоит напротив него, играется тростью и искоса глядит на Димины ноги. Обе на месте, но тот не теряет интереса и поднимает глаза.       — По заказу делал? — Саша не повышает голоса, как если бы хотел перекричать толпу и быть уверенным в том, что его услышат. Он просто смотрит Матвееву в глаза, как будто произносить слова вслух его заставляют лишь рамки приличия и боязнь того, что сразу сожгут на костре.       — Что — по заказу? — Дима тупо пялится на медиума, не в силах оторваться от синих глаз. Да разве это законно — иметь такие глаза и роскошную улыбку одновременно? Он бы хотел иметь эту улыбку в другом месте.       — Работаешь по заказу, говорю? — Саша глухо смеется, когда видит замешательство чернокнижника и легкий румянец на его впалых щеках. — Расслабься. Где трость брал?       — Гагарина 15, правильно? — Таксист шлепает Матвеева по коленке, мигом приводя в чувства.       — Да, туда. Долго ещё?       — Пробки. Минут двадцать.       Снова Шепс. Теперь они едут домой. Дима совсем недавно права получил, поэтому держится за баранку крепче, чем следует. Сашка замечает.       — Не нервничай. Следи за дорогой, руль никуда не убежит.       — Всё нормально, я расслаблен, — хмыкает Матвеев, а у самого руки дрожат, как у алкоголика, — А ты расслаблен?       — Я еду с кладбища в машине с человеком, который любит выгуливать чужих инкубов. — Медиум откидывается назад, складывая руки, бронированные кольцами и многочисленными браслетами, на брюках. — Как ты думаешь, до какой степени я расслаблен?       Дорога опустела, и вдруг на асфальт осел густой слой тумана. Природа подаёт знак, что перед Димой смутный путь, но колени Шепса, повернутые в его сторону, интересуют чернокнижника больше. Поэтому он игнорирует этот ублюдский знак, который спас бы его больное сердце от всей херни, налипшей к нему вместе с Сашей.       Поэтому он вдруг растопыривает пальцы и обхватывает худое бедро. Будто так надо. Рука лежит удобно и по-свойски, так что Матвеев даже вздрагивает, когда Шепс скидывает с себя чужую ладонь. Презрение в его глазах — точный выстрел в висок. Первый выстрел.       — Приехали.       Дима вываливается из такси на ватных ногах. Не обращает внимания на молодую пару у подъезда, хотя раньше с привычной вежливостью всегда жал мужчине руку, а у дамы интересовался, на каком месяце она уже. В частности ему плевать. И так сильно ему вдруг захотелось сказать об этом невинной паре, что он спешит затолкать себя в лифт и нажать на выжженную кнопку.       Через десять минут лифт вызывают на третий. Охают, когда видят Матвеева, прижавшегося к стенке в попытке слиться с временным транспортным средством. Старик треплет его за плечо и пытается скинуть капюшон, но Дима вдруг вскакивает и вылетает на этаж.       Чернокнижник падает на ступени, прикладывается головой о бетон, но воли не хватает, чтобы выругаться или почесать затылок. Ему, черт возьми, до дрожи в ногах обидно, что он промахнулся с выбором. Что позарился не на то сердце. Слишком черствое, слишком сухое. Просто Саша весь — слишком. Дима слоняется по этажам пятнадцать минут, как подросток, ждущий свою девчонку с пятого этажа. Только ждет он не девчонку, а похмелье, и лет ему уже не пятнадцать, а двадцать пять. И в двадцать пять так проебаться!       К полуночи Дима доползает до квартиры. Садится к двери спиной, запрокидывает голову. В голову снова ударяет.       — Я бы пригласил, да у меня Олег дома. — Саша держится за ручку двери, но ключ не вставляет. Смотрит своими океанами на Диму и ждет, когда же он сдастся. Когда попросит то, за чем пришел. — Ты в среду приходи, посидим, чай…       Дима всегда считал, что главное — вовремя заткнуться. В его случае главным было вовремя заткнуть, поэтому он толкает щуплого Сашку к стене и не даёт времени дежурно запротивиться, сразу падает на колени. Не смелится поднимать глаза, потому что страшно. Быстро разбирается с ремнём и стягивает рваные джинсы до середины бедра под одобрительное мычание Шепса.       Матвеев вдруг взрывается от абсурда ситуации. Он смеется до слез в уголках глаз, хватаясь за бедра перед носом, и не может остановить себя. Сколько ему, чтобы вот так добиваться парня? Да и колени вроде драные у Саши, так почему же не он в таком виде?       У Шепса-то бесы в глазах сидят. Точат вилы, и искры летят прямо в Диму, обжигая кожу. Медиум мягко запускает пальцы в волосы и совсем не так мягко затыкает Диму. Вид у него скорее раздраженный, и то, с каким остервенением он начинает трахать смеющийся рот, вызывает в Матвееве отвращение наряду с удовлетворением. Вон он, истинный Шепс. Властный, агрессивный и грубый. Только его. И пусть Дима стоит на коленях, будучи безвольной куклой, насаженной кукловоду на пальцы, но он смакует триумф.       Противный, вовсе не своевременный писк взывает раскисшего Матвеева к жизни. Он со второй попытки находит карман и с третьей — вытаскивает из него мобильник. Путается в футболке, куртке, цифрах. Хвала Джобсу за функцию распознавания его мятого лица!       На экране высвечивается уведомление. Текста нет, только фото в зеркале.       Фото, на котором потрепанная шлюха утыкается лицом в диван, оттопыривая зад, и Саша пристраивается сзади, натягивая её, чтобы не спадала с его стоящего члена. Забавная татуировка на распластавшейся спине: чёрное сердце, увитое колючей проволокой. Той, которой Шепс изо дня день душит чернокнижника, раз за разом сильнее стягивая узел.