Либеральная клетка

Вениамин, которого в этих кругах принято величать профессором Дубровским, влюблен в свою работу. Любовь эта самая трепетная и, безусловно столь нежная, что порой сердце замирает в груди от восторга. Сладостное предвкушение легонько царапает ребра, когда в руках трескается ампула. А затем фосфоресцирующий препарат набирается в шприц. Действо весьма простое, но не для него. Для профессора эти манипуляции схожи с особым омолаживающим ритуалом. Только Вениамину не приходится созывать для этого шабаш или варить зелье при свете луны. Достаточно лишь натянуть на пальцы тонкую синюю резину и поправить очки, вечно съезжающие к самому кончику носа. Он любит медицину, и навряд ли когда-нибудь человеческая любовь пересилит это чувство в его душе… Во всяком случае так считает он сам, а спорить с профессором Дубровским решится далеко не каждый. А если и найдется такой отчаянный человек, растерявший последние мозги, то мужчине не составит труда поставить его на место. Иногда Вениамину стоит лишь бросить проницательный взгляд на глупца, как пыл противника тут же испаряется. Люди из его окружения делятся лишь на две категории. Хотя есть еще и третья, созданная специально для одного индивидуума. Самая редкая. В ней состоят те, кто не относятся к профессору. А точнее, не любят и не боятся, относятся с легким пренебрежением и иронией. Лишь принимают факт его существования… А вот о двух других стоит поговорить серьезнее. Те, кто смотрят на него глазами, наполненными уважением и восхищением. И те, кто искренне боятся профессора. И все бы ничего, но такой распорядок наскучивает также быстро, как алгебра юному подростку, в голове которого лишь мечты о вечеринках. Вениамину действительно давно наскучило такое общество. Раскрываешь учебник, вновь встречаясь взглядом с ненавистными дробями. Аллегория не совсем уместная, но подходящая здесь как нельзя лучше. Неужто вам бы не надоело, если бы вашу спину вечно сверлили любопытными взглядами… Вениамин поставил бы всю свою зарплату на то, что под медицинскими масками скрываются приоткрытые рты, ежедневно шепчущиеся о нем. Языки, ловко сочиняющие такие красочные истории, об участии в которых профессору остается только мечтать… Проще было бы сказать, что он ненавидит своих коллег, но ведь это сущая ложь. Мужчина не испытывает к ним ничего, кроме презрения. Ненависть слово слишком громкое для таких заявлений. Спросите вы профессора, он скажет, что ненависть ничто иное, как искаженная любовь. Да, принято считать, что это чувства абсолютно противоположные и никак не связанные. Но чтобы испытать ненависть к чему-то, нужно быть полностью зацикленным на предмете ваших чувств. А если так, это и правда смахивает на любовь. Да и кто никогда не испытывал ненависть к предмету своей влюбленности… Если вы скажете, что к вам это никак не относится… Что ж, вы жалкий лгун! И теперь живите с этим. В жизни профессора была лишь одна искренняя ненависть. Она-то и положила начало столь неординарному мышлению в этом вопросе. С того ноября прошло лет десять. За это время многое изменилось, стерлось из памяти, но не это. Даже если бы Вениамин захотел, эти воспоминания не улетучились бы из головы. Это именно тот случай, когда я с уверенность могу сказать. «Попади он в аварию и потеряй память, но единственное точно останется в сознании ярким отпечатком.» Словно кто-то пролил кофе на ворсистый ковер. Стирай сколько хочешь, применяй волшебные порошочки, но черному пятну от злосчастного напитка суждено было въесться раз и навсегда… В то дождливое утро «Геликон» резко погрузился во мрак. И нет, это не шутка. Электричество выключили во всем Клыково. Неполадки обещали устранить в ближайшее время, но отчего-то в это верилось с трудом. В тот самый момент, когда лампы погасли, Дубровский достиг крохотной каморки, предназначенной для хранения препаратов и всевозможного медицинского инвентаря. Окон здесь не было, а потому тьма действительно накрыла мужчину с головой. И давно позабытая детская фобия вдруг вырвалась наружу. Нехилая паника сдавила горло стальной хваткой, простой вдох показался сейчас невыполнимой задачей. Вениамин вжался в стену, безрезультатно стараясь выцепить во мраке хоть что-то. Но зрачки фокусироваться отказывались наотрез… Внезапное чужое прикосновение вывело его из минутного транса. Что-то холодное вдруг легло на шею, ему хватило секунды, чтобы понять, что это изящные пальчики сомкнулись на его коже. И в голову запоздало проникло воспоминание о назначенной встрече. Ведь он сам недвусмысленно намекал медсестре Вере о желании уединиться в укромном уголке. Вот его просьбу и поспешили исполнить. Дубровский расслабленно выдохнул, и тут же чужие губы сомкнулись на его собственных. Вера целовала как-то не так. Что-то в ее действиях поменялось. Былая нежность сменилась на легкую грубость. Но протестовать мужчина не стал, предположив, что девушка решила сменить тактику. И не прогадала. Укусы, плавной дорожкой опускающиеся к ключицам, вырывали из его глотки сдавленное хриплое рычание. Незамысловатое занятие удачно отвлекло его от недавнего страха. Темнота больше не пугала, и это не могло не радовать. Тем временем Вера, опустившись на колени, ловко избавила его от штанов. Игриво пробежалась пальчиками по выпуклости на белье, заставляя Дубровского подавится выдохом. Проникла под резинку трусов, оглаживая горячую кожу. Он давно уже был готов. И Вера тихо хихикнула в темноту. Приспустив белье до колен, она аккуратно обхватила член. И не давая мужчине ни секунды, скользнула пальцами до основания. Что-то неприятно царапнуло чувствительную кожу, и он тихонько зашипел. Вениамин легко нашел в темноте женские пальцы. Перехватил их, и стянул со среднего кольцо. Бросил его в карман на рубашке и вернул Веру к ее занятию. Накрыв ее пальцы своими, словно направляя… Буквально через минуту пальцы сменились на влажные губы. И эти размеренные движения буквально сносили ему крышу. Вера то старательно облизывала головку, то вбирала его в рот почти что до конца. Заставляя мужчину практически выстанывать ее имя. Ему хватило пары минут, чтобы кончить в умелых женских ручках. Сперма брызнула прямо в ее разгоряченный рот. Дубровский сжал тонкую шейку, заставляя девушку подняться с пола. — Проглоти, — просьба ли, приказ — неясно. Но она выполняет — он понимает это по характерному звуку. Целует за мочкой, расслабленно облокачивается о стену. И через пару секунд Вера коварно исчезает за дверью, оставив его в таком состоянии. Наедине с мыслями о том, что запах был каким-то другим. «Может, сменила парфюм» — спасательное объяснение находится через чур быстро… Свет дают к обеду, когда все собираются в столовой. Промывать кости собственным пациентам за ложкой супа…Веру он замечает сразу и направляется к излюбленному столику. — Я совсем забыл вернуть. Ты сбежала так быстро, не дав мне восхитится твоим языком, — шепотом оповестил он, выложив на стол металлическое кольцо. — Прости, о чем ты? — выдохнула она, поднимая наконец взгляд от тарелки. Довольная улыбка на лице Дубровского заметно подувяла. Какого черта она не слушает?! — Я говорю, что мой член навряд ли забудет твои губы, — он прячет сами собой закатывающиеся глаза в изгибе ее шеи. Ведет носом вдоль мочки...Осознание режет мозг, как пластилин. Вера пахнет как Вера. Удивительно, но факт. От этой девушки не пахнет той, которая так умело отвлекала его сегодня утром. Вениамин мгновенно отстраняется, заглядывая в большие печальные глаза. Кажется, сейчас они извергнут целое море. И он в растерянности забирает со стола кольцо, поспешив ретироваться из шумного помещения. Закрывается в кабинете, слушая надоедливые мысли. Болван. Болван, болван, болван… А вечером его ведут в новую палату. Сегодня сюда прибыла особая пациентка. Нуждающаяся в дозе особого препарата. Первый контакт с этими глазами. И что-то внутри с хрустом рушится, падает вниз, проламывает пол. Он наклоняется к девушке, вонзая иголку в бледный локтевой сгиб. Давит на пружинку, попутно вдыхая ее запах. Хах, кто бы сомневался… Ведь в глубине души он понял это как только вошел в палату. Закончив инъекцию, он разгибается, вновь становясь выше над этим чудовищем. Уверен, что сейчас она читает в его глазах понимание. — М-мм, дошло, — озвучивает она его мысли. Рваная ухмылка кривит пухлые губы. Девушка рассматривает его, чуть наклонив голову. Пожирает взглядом с головы до ног. И ему хочется скрыться, спрятаться от этой любопытной… Через неделю он приходит сюда, утеряв былую тревожность. Пациентку называли опасной, но пока она не оправдала этого. — Твоя девочка, — на этом слове оба не сговариваясь морщатся, — была так расстроена, когда я поделилась с ней своей удачей. А я всего-то упомянула, что твои стоны можно слушать вечность, — с порога его огревают этой фразой так, что перед глазами плывут белые звезды. — Что такое? Я просто поделилась своими мыслями с местной медсестрой, — выставляет ладони вперед зеленоволосая негодяйка. Аля я-ни-в-чем-не-виновата-и-вообще-я-белая-и-пушистая жест. — Какая же ты… — договорить он не успевает, а может просто не собирается. — Пф, однозначно, — согласно кивает она, одобрив эдак сотню так и не произнесенных вслух ругательств. Он кривится так, будто секунду назад целиком прожевал лимон. Однако медицинская маска удачно скрывает столь компрометирующую эмоцию. Лишь выглядывающие глаза презрительно щурятся… Наверное, именно в тот день Дубровский впервые явственно ощущает желчный вкус ненависти на стиснутых зубах. Поселилось это чувство в нем давно, в то дождливое ноябрьское утро, но понял он это лишь сейчас… Чувство это крепло в нем с каждым новым днем, питалось ее сладковатым запахом и едкими ухмылками. А потом приехал Олег. И он отвлекся от своей знакомой. Зря. Очень-очень зря. Это он понял, когда увидел ее из окна собственного кабинета, вышагивающей под ручку с Дубровским-младшим. И пусть профессора надежно скрывали темные занавески, но ощущение, что она видит его, не покидало. В голове вдруг пронеслась фантазия, от которой захотелось громко и искренне смеяться. Что будет, когда сын решит познакомить со своей пассией? А отец возьмет и выдаст: «Знаешь, сынок, твоя девочка однажды отсосала мне в кромешной темноте» Думая об этом и наблюдая, как за окном Олег тянется к пухлым женским губам, желая запечатать их поцелуем, профессор не дожидается развязки. Резко задергивает шторы и падает в кресло, отворачиваясь от окна. А ведь он даже не подозревает, что именно сейчас его ненависть выросла окончательно. Разбухла, как огромный мыльный пузырь… И лопнула. Растворилась в воздухе, не оставив после себя ничего… Хотя погодите. Как же ничего? Ведь в его кармане до сих пор валяется металлическое кольцо. Зеленоволосая девушка погибла через пару дней после этого происшествия. И просматривая ее дело, перед тем как отправить в костер, профессор так внимательно вникал в каждую букву, будто надеясь отыскать здесь что-то новое. «Светлана Романова, 22 года Метаморф высшего класса. Опасна…» А дальше шли упоминания ее преступлений, о которых все мы не понаслышке знаем, так к чему перечислять их здесь в сотый раз? Но профессор Дубровский добавил бы в это дело еще одно предложение. «Относится к третьей категории людей.»