По горло в откровениях.

Ночь. Конец февраля. Власова в окно открытое выдыхает медленно и на пейзаж ночного города засматривается невольно. Ей домой возвращаться в последнее время не хочется совсем просто потому, что пустые стены на виски давят не хуже самых крепких сигарет. Их же и курит, кстати, последние три месяца. Только себе упрямо не признается, что не спасают уже ни черта. Скуривает по пачке за сутки, не спит почти и живет от вызова к вызову. Валя переживает, конечно, спрашивает и предлагает к врачу сходить. Валя не знает, что Рите никакие врачи уже не помогут. Рита вечно отмахивается. Рита на все вопросы привыкла отвечать отточенным за полгода «я в порядке», а на обеспокоенный взгляд Тихонова легкой улыбкой. — Рит, ну я все на сегодня, — Ваня дверь кабинета распахивает резко, а женщина от неожиданности едва не подпрыгивает, дымом сигаретным давясь. — Ты идешь или как? — Я с тобой чокнусь скоро, Тихонов, — улыбается вымученно и взгляд рефлекторно на настенные часы переводит. Начало двенадцатого. — Посижу еще. Иван на нее смотрит изучающе. Потом глаза закатывает и на сигарету, меж чужих пальцев зажатую, указывает. — Ты на этом «сухом пайке для долбанутых», Рит, на стол к Антоновой ляжешь скорее, — Маргарита знает, что он шутит, но по внимательному взгляду понимает, что шутки скоро закончатся. — Когда ела в последний раз? Власова тушуется тут же. Она, если честно, и не помнит даже, попадало ли за эти сутки дежурства в ее желудок хоть что-то, кроме крепкого кофе без сахара и сигарет давно привычных. В последнее время ее основной рацион состоит из выжженных чувств и желаний неисполнимых. Риту, впрочем, все устраивает. Она губу нижнюю закусывает и выбившийся локон на указательный палец наматывает. — Поем, как домой приеду, — отвечает и ладонь на сердце кладет для пущей убедительности. — Обещаю. Парень ей не верит почти, но молчит. У Риты скулы впалые, черты лица все заостренные и синяки под глазами от недосыпа, которые она каждое утро старательно тональным кремом перекрывает, а еще взгляд окончательно потухший. Иван понимает прекрасно, что она себя хоронит еще при жизни, но спорить не порывается — знает, что смысла нет. И шутки про ходячий труп, кажется, сейчас более чем актуальны. Но их тоже не шутит. За подругу боится по-настоящему. — Не засиживайся, — бросает напоследок и дверь за собой прикрывает аккуратно, даже излишне тихо. Марго его за это благодарит мысленно. Тихонов вообще очень проницательный. Он первым и заметил перемены: постоянная усталость, взгляд стеклянный, какой-то отрешенный — в пустоту. Заметил, что Власова теперь даже не улыбается, когда Галя мимо проходит. А у Рогозиной теперь работа без выходных, холодный кофе на столе и стресс хронический. Тихонову обеих жаль чертовски. Но он, конечно, держит язык за зубами и в личную жизнь не лезет, часто находя занятия поинтереснее. И за это Маргарита ему тоже безмерно признательна. Сигарета от прохладного февральского ветра тлеет с невероятной быстротой, и женщина, поморщившись, плотнее кутается в черную осеннюю куртку, ворот чуть нервно теребя. Потом разворачивается и кабинет просторный без особого интереса оглядывает, по стенам неторопливо скользит. Делает все это для того, чтобы через стекло в дверь напротив своими темно-карими упереться. У Риты действия непредсказуемы до абсурда, как, впрочем, и их истинный мотив. И Рита себя за это трехэтажным матом покрыть готова, потому что мотив порой не знает даже она сама. В голове, кажется, не осталось уже ничего; выветрилось через открытое настежь окно вместе с табаком дорогущим и мыслями тяжелыми. Власова хочет себе подзатыльник влепить, но вместо этого стеклянную дверь чужого кабинета распахивает и заходит без стука — заранее знает, что не выгонят. Галина сидит за столом, согнувшись в три погибели, и Маргарита про себя отмечает тут же, что давно ее настолько уставшей не видела. Однако Рогозина сидит. Сидит и целенаправленно закапывает себя в этих проклятых отчетах, иногда лишь прерываясь на короткий глоток кофе, который за два с половиной часа уже покрылся тонкой корочкой льда. Льда, увы, душевного. А Рита усмехается, потому что у нее, по ощущениям, сантиметра на четыре толще. И даже не потому, что в офисе до одури холодно. — В этих же бумагах себя и похороните, Галина Николаевна, — скалится в беззлобной улыбке и ближе подходит, новую сигарету между губами едва-едва удержав. — А ты в дополнительных дежурствах, — отвечает Галя, Ритину интонацию изобразив почти безукоризненно. — Почему до сих пор не ушла? Власова на стол обеими руками опирается и наблюдает, как чужие глаза от движения к движению бегают, в конце концов останавливаясь на наполовину скуренной сигарете. А может, и не только на ней. Но женщина, конечно, эти мысли отгоняет моментально. — Прикурить дашь хоть? — спрашивает вдруг полковник, а Марго думает, что попала в какую-нибудь параллельную реальность. Но вперед все же склоняется, когда Рогозина достает из верхнего ящика полупустую пачку «Фаворита». — Бросили ведь, — смеется женщина и не замечает даже, что Галину от официального «Вы» коробит непривычно. — Не ушла потому, что не хочу дома в одиночестве тухнуть. — А со мной в одиночестве приятнее? — бросает вкрадчиво, колко даже. — А с тобой привычнее, — в долгу Рита, естественно, не остается. Вся эта ситуация из совершенно глупой и неуместной превращается в откровенно идиотскую. Они не разговаривали нормально последние полгода, и сейчас крайне трудно было переключить себя на «дружескую беседу». А притвориться друзьями — трудно вдвойне. Маргарита губу нижнюю прикусывает до боли и смотрит прямо перед собой. Галя смотрит куда угодно, но только не на Риту. — Я себя не закапываю, — вторит собственным мыслям, ловя на себе пристальный взгляд чужих кофейных. Они обе ненавидят откровения. — Я просто отвлекаюсь. — Это почти одно и то же, — губы, матовой помадой накрашенные, растягиваются в улыбке. — Ты убиваешь себя, чтобы забыть о моем существовании. И, не поверишь, я тебя даже понимаю. Власова старается придать голосу как можно больше спокойствия и твердости. Получается даже неплохо, потому что из них двоих ни одна еще не переходила на крик. Выходит, действительно растут. У Рогозиной в голове ворох мыслей разом, и каждая пытается выскочить первой, но озвученной оказывается лишь одна-единственная — самая неожиданная их всех: — А я себя почему-то нет, — признается честно и смотрит только слегка заинтересованно, хотя в груди дыра сквозная и куча вопросов незаданных. У Риты трещина посередине, что с каждой минутой нахождения в тесном кабинете все больше расползается, задевая внутренние органы. Но она этого, конечно, не покажет никогда. — Объяснишь? — Легко, — пожимает плечами рыжая. — Ты всем помогаешь, даже несмотря на то, что тебе самой помочь некому. Ты себя бумагами этими заваливаешь только потому, что боишься с собой наедине остаться. Ты себя боишься, Галь… И Галя впервые за полгода четко понимает, что ей думать гораздо страшнее, чем делать. Галя ведь этот разговор много раз в голове прокручивала, думая, как себя лучше повести, но вышло все совсем наоборот. И Гале от этого почему-то дико тошно. — А если я сейчас признаюсь, что ужасно скучаю, ты скажешь, что была к этому готова? — Рогозина вскидывает бровь и наблюдает, как тлеющая сигарета в пепельницу опускается медленно. — Допустим, — выдыхает Власова. О том, что охуела знатно, решает умолчать. — Тогда признаюсь, — и полгода ежедневных терзаний вываливаются комом вместе с пеплом — в подаренную Ритой хрустальную пепельницу. — Скучаю. И у Риты, кажется, в эту секунду внутри смешиваются сразу недоумение, ликование и накопившийся за все это время вязкий страх, тугим узлом стянувший низ живота. У Риты, кажется, впервые появляется неподдельное желание дышать. Галя, кажется, дышать забывает вовсе. — И курить начала полгода назад, — женщину на откровения пробивает, видимо, и она чужой взгляд поймать пытается. — Опять. — Я в декабре, — признается Маргарита и, поддавшись внезапному порыву, накрывает чужую ладонь — теплую, почти горячую. У Рогозиной руки всю жизнь огненные, у Власовой — ледяные. Даже здесь они чертовски разные. — Когда ты ушла. Галина, такой откровенности не выдержав, встает и целует ее порывисто. Рита от неожиданности на стул падает и в спинку позвоночником упирается, чужую шею руками обвивая. Рита, вообще-то, привыкла всегда брать свое сама. Сейчас Рите, вообще-то, плевать абсолютно. Она язык в чужой рот толкает и чувствует на губах горечь сигаретную. Чувствует и поцелуй углубляет, нижнюю губу обводя. — Если совсем херово станет, Галь, — Власова отстраняется и в глаза смотрит пристально, руку на чужое колено кладет. — Не будь дурой и просто позвони. — Ты по ночам доступна? — спрашивает, взгляд не отводя. — Для тебя — да. Галя тонет по самое горло.